Анна Голон – Анжелика. Путь в Версаль (страница 49)
Очевидно, Одиже осознал, что избавиться от нее будет сложнее, чем он предполагал. Во всяком случае, он внимательно наблюдал за ней.
Он даже расширил наблюдение, потому что неоднократно во время прогулок, когда вся семья по воскресеньям отправлялась за город, Одиже неожиданно появлялся верхом и, изобразив удивление, охотно присаживался на траву, чтобы разделить трапезу с близкими Анжелики. Как бы случайно в седельной сумке у него оказывался заячий паштет и бутылка шампанского.
Еще его можно было встретить на галеоте, идущем в Шайо по реке, или в рыдване в Сен-Клу, где странно выглядели его банты, перья и наряды из тонкого сукна.
Летом по воскресеньям все дороги на целое лье вокруг Парижа с самого утра были заполнены гуляющими пешком, верхом или в каретах. Все спешили вдохнуть свежего воздуха и порадоваться голубому небу. Кто-то в своих загородных домах, а кто-то – в окрестных деревнях.
Отстояв мессу в маленькой деревенской церквушке, горожане шли вместе с крестьянами танцевать под вязами, пили белые вина с виноградников Со, клареты из Ванва, Исси и Сюрени.
А Грязный Поэт, менее желчный по случаю погожего денька, воспел вечное стремление парижан к бегству из города:
Папаша Буржю и его семья последовали общему примеру.
– В Шайо! В Шайо! По одному су с каждого! – кричали лодочники.
Судно проплывало мимо Кур-ла-Рен и францисканского монастыря Бонзом. Затем пассажиры сходили на берег и устраивали пикники в Булонском лесу.
Иногда лодки подвозили отдыхающих в Сен-Клу. И тогда все бежали в Версаль посмотреть, как обедает король. Но Анжелика отказывалась от такой прогулки. Она решила, что отправится в Версаль только по приглашению его величества. И поклялась себе в этом. А значит, она никогда не отправится в Версаль. Так что она оставалась на берегу Сены со своими опьяненными чистым воздухом сыновьями.
Приближался вечер.
– В Париж! В Париж! По одному су с каждого! – кричали лодочники.
Давид и сын кабатчика, ухажер Розины, за которого она осенью собиралась замуж, брали детей к себе на плечи. У городских ворот их встречали подвыпившие компании.
На следующий день после увеселительной прогулки Одиже неожиданно прервал молчание и сказал Анжелике:
– Чем больше я за вами наблюдаю, милый друг, тем больше недоумеваю. В вас есть что-то, что вызывает у меня досаду.
– Вы про свой шоколад?
– Нет… впрочем, да… в некотором роде. Поначалу я подумал, что вы созданы для любовных утех и даже для души. А потом заметил, что на самом деле вы очень практичны, даже меркантильны и никогда не теряете головы…
«Очень надеюсь», – подумала Анжелика. Но ограничилась лишь одной из своих обворожительных улыбок.
– Знаете ли, – сказала она, – в жизни бывают периоды, когда вы обязаны делать одно, потом другое. Иногда преобладает любовь, особенно если жизнь легка. В другое время это труд, цель, которой надо достигнуть. Так что не стану скрывать, для меня сейчас самое важное – это заработать денег для своих детей… их отец умер.
– Мне бы не хотелось показаться нескромным, но раз уж вы заговорили о детях… Неужели вы думаете, что, занимаясь коммерцией, столь же изнуряющей, сколь и рискованной, а главное, так плохо сочетающейся с семейной жизнью, вам удастся воспитать их и сделать счастливыми?
– У меня нет выбора, – твердо ответила Анжелика. – Впрочем, я не могу жаловаться на господина Буржю. У него я нашла неожиданную поддержку, на что никак не могла рассчитывать в своем безысходном положении.
Одиже кашлянул, теребя свой кружевной воротник, и нерешительным тоном произнес:
– А если бы я предоставил вам выбор?
– Что вы хотите этим сказать?
Анжелика посмотрела на него и увидела в его карих глазах едва сдерживаемое восхищение. Момент показался ей подходящим, чтобы продолжить переговоры.
– Кстати, вы наконец получили свой патент?
Одиже вздохнул:
– Вот видите, вы заинтересованы и даже этого не скрываете. Ладно уж, скажу все: у меня пока нет печати канцелярии и я не надеюсь получить ее до октября. В жаркое время Сегье пребывает в загородном доме. Но начиная с октября все пойдет очень быстро. Я переговорил о своем деле с графом де Гишем, зятем канцлера Сегье. Поэтому, как вы понимаете, в скором времени у вас не останется никакой надежды стать прекрасной шоколадницей… Разве что…
– Да… разве что… – прервала его Анжелика.
И она без обиняков посвятила его в свои планы. Анжелика призналась Одиже, что у нее есть более ранний, чем у него, патент, при помощи которого она может наделать ему хлопот. Но разве не лучше было бы договориться? Она взяла бы на себя производство исходного продукта, а он бы его использовал для приготовления напитка и сластей. А чтобы иметь долю от прибыли, она бы работала в его кондитерской и вложила бы свои деньги.
– Где вы рассчитываете открыть кондитерскую? – спросила она.
– В квартале Сент-Оноре, неподалеку от креста Трауар. Но ваши рассуждения не выдерживают никакой критики!
– Отлично выдерживают, и вы это знаете! Квартал Сент-Оноре – отличное место. Рядом Лувр, Пале-Рояль… Там не придется устраивать заведение наподобие таверны или харчевни. Мне представляется нарядный пол из черных и белых плиток, зеркала и позолоченные деревянные панели, а позади кондитерской садик с увитыми зеленью беседками, как в монастыре селестинцев… беседками для влюбленных…
При этих последних словах метрдотель, которого замысел Анжелики вновь вверг в мрачное расположение духа, опять повеселел:
– Вы просто обворожительны, когда позволяете себе подобную непосредственность. Мне нравится ваша живость и ваша страстность, которую вы умело сочетаете с истинной скромностью. Я внимательно наблюдал за вами. Вы легко держитесь, но достойно себя ведете. Это мне импонирует. Однако не стану скрывать, меня шокируют ваш слишком практичный ум и манера беседовать на равных с опытными мужчинами. Женская хрупкость не вяжется с безапелляционным тоном и решительными действиями. Женщинам следует предоставить мужчинам обсуждение вопросов, в которых теряется и путается слабый женский ум.
Анжелика прыснула:
– Так и вижу, как папаша Буржю обсуждает эти вопросы с Давидом!
– Речь не о них.
– Вы разве не поняли, что меня некому защитить?
– Вот именно, вам нужен покровитель.
Анжелика сделала вид, что не слышит:
– Но-но, мэтр Одиже. На самом деле вы ужасный ревнивец, который хочет в одиночестве пить свой шоколад. А поскольку вас сильно смущает то, о чем я вам толкую, вы пытаетесь выпутаться, заведя разговор о женской хрупкости. Поверьте, в войне, которую мы с вами ведем, предложенное мною решение – замечательный выход.
– Я знаю в сто раз лучший!
Под пристальным взглядом молодого человека Анжелика не стала настаивать. Забрав у него тарелку, она протерла стол и спросила, чего бы он хотел на десерт. Но как только она пошла в сторону кухни, Одиже догнал ее.
– Анжелика, душечка, не будьте так жестоки! – воскликнул он. – Согласитесь в воскресенье прогуляться со мной. Я хотел бы серьезно поговорить с вами. Мы могли бы поехать на мельницу Жавеля, попробовали бы матлот из речной рыбы. А потом побродили бы среди лугов. Хотите?
Одиже обнял ее за талию. Она подняла глаза к его свежему лицу, особенно привлеченная ярко очерченными губами под двумя темными завитками усов. Эти губы, должно быть, мягко противостояли поцелую, прежде чем приоткрыться и требовательно прильнуть к плоти, которой до этого лишь едва касались. Волна блаженства наполнила все ее существо. Она не стала сопротивляться ей и слабым голосом согласилась в следующее воскресенье отправиться на мельницу Жавеля.
Перспектива предстоящей прогулки будоражила Анжелику больше, чем ей бы хотелось. Тщетно пыталась она урезонить себя, но стоило ей вспомнить губы Одиже и его руку на своей талии, как по телу пробегала легкая дрожь. Она уже давно не испытывала подобного ощущения. Подумав, она поняла, что вот уже почти два года, после приключения с капитаном королевской стражи, ни один мужчина не касался ее.
Впрочем, она существовала в атмосфере чувственности, которой довольно сложно было противостоять. Разумеется, она не брала в расчет поцелуи и ласки, от которых приходилось отбиваться пощечинами. Несколько раз, сталкиваясь во дворе с подвыпившими клиентами, она вынуждена была защищаться от их домогательств или звать на помощь. Все это, да еще опыт с капитаном стражи и грубые объятия Каламбредена оставили у нее в душе горькие воспоминания о насилии, охладившем ее чувства.
Она с удивлением ощущала в себе внезапное мягкое пробуждение чувств, предвидеть которое не могла бы еще два-три дня назад. Воспользуется ли Одиже ее смятением, чтобы вырвать у нее обещание не вмешиваться в его дела?
«Нет, – думала Анжелика. – Наслаждение – это одно, а дела – совсем другое… Один день доброго согласия не может помешать успеху моих планов на будущее».
Чтобы заглушить угрызения совести, которые она заранее испытывала перед неминуемым поражением, она убедила себя, что интересы дела придают этому поражению значение почти необходимого. В конце концов, может, ничего и не произойдет. Одиже всегда вел себя с отменной корректностью.
Стоя перед зеркалом, она провела пальцем по своим удлиненным тонким бровям. Красива ли она по-прежнему? Говорят, да. Но не потемнело ли от печного жара ее от природы матовое лицо?