Анна Герц – Вторая жизнь доктора Резникова (страница 11)

— Пап...

— НЕТ! НЕТ, ЭДИК! ПОСЛУШАЙ МЕНЯ!! Тебе сорок один год! Ты умный! Ты хирург! У тебя руки как у Бога! Но мозги как у курицы!! ВОСЕМЬ ЛЕТ!! У тебя сын ВОСЕМЬ ЛЕТ, а ты узнаёшь ОБ ЭТОМ ИЗ АНКЕТЫ?!

— Пап, я не уверен, что он мой.

— А ЧЕЙ?! Кого она видела в марте восемнадцатого?! ТЕБЯ! Ты там был!! С руками!! С юмором!! С этим своим «вы не на рыбалке»!! И она забеременела!! ОТ ТЕБЯ, Эдик, не от Моцарта!!

Я стоял у окна, и мне хотелось одновременно засмеяться и провалиться под паркет. Отец был прав. Отец всегда был прав, когда орал. Когда не орал, мог ошибаться. Но когда орал, точность была стопроцентная.

— Пап. Я не знаю, как...

— Как?! КАК?! Подойди к ней! Открой рот! Скажи: «Лиза, у меня вопрос!» И СПРОСИ!! Ты хирург! Ты каждый день открываешь людям рот!! Открой СВОЙ!!

— Пап, она не знает, что я Резанов. Она думает, я Резников. Другой человек.

Молчание. Тяжёлое.

— Эдик. Ты сменил фамилию, чтобы спрятаться от бабушки с коронкой. Я это понял. Я это принял. Но ты спрятался не только от бабушки. Ты спрятался от Лизы. От сына. От жизни, Эдик.

— Я построил клинику.

— Клинику, в которой левые импланты и хирург без лицензии. Ты построил ПРОБЛЕМУ, Эдик, не клинику. И теперь в этой проблеме работает мать твоего ребёнка. И проверяет ТВОИ левые импланты. Это не жизнь, это анекдот. Плохой анекдот.

Я молчал. Он молчал. Моцарт молчал, потому что плейлист кончился, и колонка стояла немая.

— Пап, что мне делать?

— Шаг первый: узнай точно. Может, сын не твой. Маловероятно, но может. Шаг второй: если твой, СКАЖИ ей. Не через месяц. Не через год. СКАЖИ. Шаг третий...

— Да?

— ПРИВЕЗИ мне внука. Я дедушка. Мне семьдесят два. Я хочу увидеть внука ДО ТОГО, как стану слепым. Я оптик, Эдик, но глаза не вечные!

— Хорошо, пап.

— Не «хорошо», а «да, пап, привезу». Чувствуешь разницу?

— Да, пап, привезу.

— Вот. И ещё, Эдик.

— Да?

— Женись на ней. У неё два диплома. Она умнее тебя. Тебе это нужно.

Он положил трубку. Первым, как всегда.

* * *

Я сидел за столом и смотрел на экран. Анкета Корнеевой. Графа «дети». Даниил Корнеев. 14 января 2019 года.

Мой сын. Которого я никогда не видел. Которому семь лет. Который, по словам анкеты, ходит во второй класс и занимается конструированием.

Конструированием. Семилетний ребёнок, который конструирует. У которого, вероятно, длинные пальцы и тонкие руки. Если генетика хоть что-то значит.

Или нет. Может, он в мать. Светлые волосы, серое спокойствие во взгляде, круглое лицо. Может, он ничем на меня не похож и я напрасно считаю месяцы.

Стук в дверь. Борис Львович.

— Эдуард Маркович. Записи перенесены. Кротов в пятом кабинете. Самойлов берёт его завтрашних, двух из трёх. Третьего возьмёте вы, синус-лифтинг, верхний правый.

— Хорошо, Борис Львович.

— И ещё. Пациент Сергей Иваныч звонил. Говорит, имплант прижился, ничего не болит, хочет привести жену. У жены, говорит, три зуба шатаются и характер скверный. Говорит, вы единственный, кто справится и с зубами, и с характером.

Я выдавил антисептик. Сергей Иваныч. С китайским имплантом, который я ему поставил вчера. Который прижился. Который нужно будет заменить на оригинальный. Бесплатно. За мой счёт. Вместе с сорока тремя другими.

— Запишите жену на консультацию. И, Борис Львович...

— Да?

— Корнеева... Елизавета Павловна... у неё есть ребёнок?

Борис Львович моргнул.

— Ребёнок?

— Сын. Даниил. Она упоминала?

— А! Да! Упоминала! Мальчик, семь лет, ходит во второй класс! Вежливый, говорит, как взрослый! Она фотографию показывала! Серьёзный такой мальчик, тёмненький, с длинными пальчиками! Похож на...

Борис Львович замолчал. Посмотрел на меня. На мои руки на столе. Длинные пальцы. Тёмные волосы. Тонкий нос. Потом снова на меня.

— Эдуард Маркович...

— Спасибо, Борис Львович. Можете идти.

— Но...

— Идите, Борис Львович. И пожалуйста, ни слова.

— Я... я нем! Как рыба! Как СТЕРИЛИЗОВАННАЯ рыба!

— Стерильная.

— Что?

— Стерильная рыба, Борис Львович. Не стерилизованная. Стерилизованная это другое.

— А разница?

— Как между имплантацией и импровизацией. Идите.

Он вышел. Я закрыл анкету. Открыл. Закрыл. Встал и подошёл к зеркалу над раковиной. Длинное лицо. Тонкий нос. Тёмные волосы с проседью. Тёмный взгляд. Длинные пальцы, которыми я сейчас держался за край раковины.

Тёмненький мальчик с длинными пальчиками.

Мой.

Я открыл кран. Вода текла, и я держал руки под струёй, долго, пока кожа не стала красной. Потом закрыл, вытер, выдавил антисептик, растёр. Зачем-то посчитал. Пятнадцатый за сегодня.

Из коридора донёсся голос Бориса Львовича:

— Елизавета Павловна! Чай? Мятный? Чёрный? ЗЕЛЁНЫЙ?! У нас есть зелёный! Кажется! Я ПРОВЕРЮ!!

И её голос, ровный, спокойный:

— Чёрный, Борис Львович. Спасибо.

Чёрный. Не мятный. У нас даже чай разный.

Я сел за стол. Взял телефон. Открыл контакты. «Пап.» Не набрал. Положил.

Что делать? Отец велел: узнай, скажи, привези. Три шага. Для оптика, который всю жизнь работал с числами и линзами, всё просто. Посчитал, увидел, сделал.

Для хирурга, который восемь лет назад сбежал от беременной женщины, сменил фамилию и открыл клинику с левыми имплантами, ничего не просто.

Но Кротова я отстранил за десять минут. Импланты заменю за неделю. Может, и с Лизой... Может, тоже...