Анна Герц – Теплица. Его помидоры, моё сердце (страница 12)
Артём взял помидор двумя руками, поднёс к лицу и откусил. Сок потёк по подбородку, по куртке, по рукам.
— ВКУСНО!! Мам, это САМЫЙ ВКУСНЫЙ помидор в мире!!
Света стояла на шаг позади и молчала.
Я смотрел на пацана, который ел помидор с куста, весь в соке, с блестящими чёрными зрачками и с горбатым носом, и у меня внутри что-то сдвинулось. Не ёкнуло, не перевернулось, нет. Просто сдвинулось, как земля в теплице, когда включаешь полив и сухой грунт начинает тяжелеть.
— Дядя, а зелёный можно?
— Зелёный нельзя.
— Почему?!
— Яд. Соланин. Ядовитый.
— А чуть-чуть?
— НЕТ, Артём.
— Ну ЧУТЬ-ЧУТЬ!!
— НЕТ.
Он нахмурился. Горская хмуринка: брови вниз, губы вперёд, подбородок вверх. Секунда, две, и хмуринка слетела, и он уже улыбался и тянулся к следующему кусту.
Я в его возрасте делал точно так же. Приходил с отцом в огород, тянулся к зелёным, отец отгонял: «Магомед! Зелёный НЕ ТРОГАЙ! Ядовитый!» Я хмурился. Через секунду забывал и тянулся к красному.
— Дядя, а этот? Этот можно?
— Этот розовый. Ещё день.
— А этот?!
— Этот можно. Рви.
Он сорвал и откусил, и сок опять потёк по подбородку.
Расул вырос из-за куста. Откуда он взялся, как он пролез между рядами, непонятно. Маленький, жилистый, в белой кепке, с тетрадкой.
— О! Артём! Привет! Помнишь меня?
— РАСУЛ!! — пацан бросился к нему. — Расул, тут СТОЛЬКО помидоров!!
— Видишь! Левашинские! Лучшие в мире!
— Расул, — я подошёл вплотную и нагнулся к его уху, — ты ходил к нему ДОМОЙ? С помидорами?
— Мага, — Расул побледнел, — я только...
— Ты ХОДИЛ к моему... к Светиному сыну домой. Без разрешения. С ящиком помидоров. И РАССКАЗЫВАЛ ему про меня.
— Мага, я... мальчик... он такой... я не мог просто...
— Расул.
— Мага, валлах, я больше не буду! Хотя... Мага, он же НАШ. Ты же видишь. Нос. Лицо. И помидоры ест, как ты. С куста. Я двадцать лет на теплицах, я ни одного русского ребёнка не видел, чтобы ТАКИЕ помидоры ел. Это НАША порода, Мага.
— Расул. Иди. Работай.
— Мага...
— ИДИ, РАСУЛ.
Он ушёл, оглядываясь через каждые три шага.
Я стоял между кустами и смотрел, как Артём бегает по теплице, трогает листья, нюхает стебли и спрашивает: «А это что? А это? А это можно?!»
Света подошла ко мне.
— Мага.
— Что?
— Не надо.
— Что не надо?
— Не надо смотреть на него так. Я вижу, как ты смотришь.
— Как я смотрю?
— Как на свой помидор. Как на свой куст. Как на свою собственность. Он не твоя собственность, Мага. Он мой сын. Я его растила одна. Шесть лет.
— Я знаю.
— Ты НЕ знаешь. Ты не знаешь, как это, когда тебе двадцать пять, ты беременна, и мужика, который обещал позвонить, нет. Месяц нет. Два. Три. И ты идёшь в поликлинику одна, и на УЗИ лежишь одна, и рожаешь ОДНА, и первые полгода не спишь ОДНА, и...
— Света.
— НЕ ПЕРЕБИВАЙ.
— Света, я...
— И каждый день кто-нибудь спрашивает: «А кто отец? Дагестанец? Ты с ума сошла? Зачем тебе дагестанец?» И ты молчишь. И улыбаешься. И рожаешь мальчика с чёрными волосами и горским носом в городе, где все вокруг русые и курносые.
— Света, мне надо сказать...
— Мага, ты БРОСИЛ МЕНЯ.
— Я не бросил.
— СЕМЬ ЛЕТ, Мага!! Семь!! Телефон в арык! ПЯТЬ ЧАСОВ ДО СТАВРОПОЛЯ!! Ты не мог сесть в машину и приехать?! Найти меня через университет?! Через рынок?! Спросить любого агронома на юге, кто такая Панина?!
— Мог.
— НО НЕ ПРИЕХАЛ!!
— Не приехал.
— ПОЧЕМУ?!
— Потому что я трус, Света.
Она замолчала.
Артём бегал между кустами и кричал: «Мам! Тут ЧЕРРИ!! Маленькие!! Как горох!!»
— Трус, — я сел на перевёрнутый ящик. Тот же ящик, на котором сидел два дня назад, когда Расул позвонил нане. — Я вернулся в Леваши. Поставил теплицу. Начал работать. И думал: вот заработаю, вот встану на ноги, вот получу нормальные деньги, и тогда поеду. Тогда скажу: я Магомед Магомедов, у меня теплицы, у меня дело, я не зэк и не контрабандист, я нормальный человек. И тогда ты не пошлёшь.
— И что помешало?
— Ходка. Вторая ходка. Вымогательство. Четыре года строгого. Мне было двадцать восемь. Тебе двадцать шесть. Я сидел в зоне и думал: всё. Баба с дипломом из Ставрополя ждать зэка не будет. Не может. Не должна.
— Ты решил за меня.
— Решил за тебя. Опять.
— Мудак.