Анна Георгиева – Где мы? Кто мы? (страница 4)

Алёшенька

Щёлк-щёлк, щёлк-щёлк – кинетический антистресс – маятник Ньютона на деревянной подставке издаёт через равномерные промежутки времени успокаивающие звуки. Небольшие металлические шарики, раскачиваясь, стукаются друг об друга и своим щёлканьем забавляют огромного рыжего кота. Он, сидя на столе, бьёт по ним подушечками могучей лапы и внимательно наблюдает за раскачиванием маятника. В разумных глазах кота читается: «Не шалю, никого не трогаю, починяю примус». Зовут кота не Бегемот, а Мирон. Такое имя дала мохнолапому питомцу его хозяйка – школьный завуч и учитель литературы Татьяна Дмитриевна.

В комнате пахнет пачулями. Возможно, чтобы перебить кошачий запах. На рабочем столе Татьяны Дмитриевны царит идеальный порядок: аккуратные стопки методичек, отчётов, тетрадей и рукопись неоконченной работы по теме «Метамодерн как этическая концепция ХХI века». Женщина учится на курсах переподготовки, мечтает защитить диссертацию и стать преподавателем в ВУЗе, где работает её муж.

Пока кот Мирон наблюдает за шариками маятника, его хозяйка руководит учебной частью большого коллектива. Это непросто! Особенно с молодым педагогическим составом. Вот преподаватель истории уже пятый год в школе, а дисциплины никакой!..

…Алёшенька работал в школе пятый год. Сразу после университета пошёл. Не по призванию «сеять разумное доброе, вечное», а потому, что с дипломом историка-политолога податься больше было некуда. Поначалу даже было интересно: объясняя материал старшеклассникам, он представлял себя ведущим передачи «Большая игра» или «Вечер с Алексеем Соловьёвым». Но ученики слушали плохо, были равнодушны к дискуссиям, которые продумывал Алексей, готовясь к урокам в первый год преподавания. Они лишь сидели в мессенджерах своих телефонов или списывали друг у друга домашку по русскому и математике. Спасибо, что не кидались грязными тряпками и жёваной бумагой. И он быстро охладел к ток-шоу своих неудавшихся уроков. Обидно было, что ученики звали его Алёшенька, игнорируя статус педагога. Коллеги называли его так же, улыбаясь, как им казалось, по-матерински. Он робко просил прибавлять отчество, они извинялись, но шёл пятый год в школе, а ничего не менялось – отчество не прибавлялось. Хотя уже и очёчки, и причёска, как говорили ученики, «озеро в лесу», казалось бы, должны добавить заветное – Фёдорович!

Коллег своих Алёшенька не любил, сторонился; кому-то завидовал, на кого-то обижался.

– Алёшенька, у вас в электронном журнале темы за целый месяц не заполнены! – сдабривала строгость улыбкой стянутых в ниточку губ завуч.

– Заполню обязательно, Татьяна Дмитриевна, – бурчал Алексей, выделяя интонацией её отчество.

– Алёшенька, я зайду к вам на урок. Будьте любезны, подготовиться! – оповещала пожилая методистка.

– С нетерпением буду вас ждать, Наталья Ивановна, – мрачно отвечал он.

– Алёшенька, почему вы не соизволили прийти на родительское собрание? – сурово выговаривала директриса.

Алёшенька молчал… С некоторых пор он стал утешаться писательством. Поэтому на опостылевшей работе ходил всё более задумчивым, отрешённым.

Но не просто пописывал молодой учитель! Он зажигал чёрненькую свечечку, брал особую ручечку и чёрными чернилами писал о тех, кто его обидел, задел, не оценил, покритиковал, высмеял или просто пошутил неудачно в его адрес. «Всмотритесь. Этот знак начертан плохо. Наружный угол вытянут в длину и оставляет ход, загнувшись с края». И Алёшенька выводил пентаграмму – по уголочку за каждый год работы в школе. Почерк его был аккуратен, каллиграфически старателен, словно «Иегумен Пафнутий руку приложил».

В драматической повести он выводил эпиграф: «Эта женщина больна, эта женщина одна. Муж в могиле, сын в тюрьме…» А далее следовал кровавый текст, где главными героинями были дорогие коллеги, и Алёшенька в своих опусах мог делать с ними всё, что угодно. Особенно доставалось завучу – Татьяне Дмитриевне…

Круглая глупая луна смотрела в окно равнодушно, лёгкий сквознячок шептал: «Тиш–ше – тише–ше! Лёш–ша пиш–шет!» Когда ретроградный Меркурий проходил транзитарно через холостяцкую келью Алёшеньки, через несколько дней пожилая методистка Наталья Ивановна некрасиво и больно падала в школьном коридоре, зацепившись каблуком за непонятный бугорок; у директрисы воспалялся имплант, и она с огромным флюсом вынуждена была бросать все дела. Но изощрённее всех страдала Татьяна Дмитриевна – завуч. Неожиданно её сына, студента престижного столичного ВУЗа, задержали с дозой, муж, не выдержав судебных разбирательств, слёг с сердечным приступом…

Алёшенька уволился из школы. Некоторые его произведения имели успех на разнообразных форумах, даже выиграл какой-то конкурс. Чувствовал себя великим! Многое из того, что он выводил на бумаге «чёрной ручечкой» имело свойство сбываться! Для финансовой стабильности он нашёл репетиторство, и жизнь наконец заиграла яркими красками! «Когда воскликну я: «Мгновенье, прекрасно ты, продлись, постой!» Тогда готовь мне цепь плененья, земля разверзнись подо мной!»

Со временем Алёшенька стал подозрительным, мелочным, параноидальным. Причёска «озеро в лесу» утратила почти весь лес, оставив лишь жалкие кустики. Мысли о расплате за грехи всё чаще стали посещать его, зелёный змий стал другом… «Чёрный человек, Чёрный человек, Чёрный человек на кровать садится, Чёрный человек спать не даёт всю ночь». Алёшенька чувствовал – время запустило таймер обратного отсчёта…

Татьяна Дмитриевна Ларина

«Итак, она звалась Татьяна!» Танечка, ещё учась в школе, стала Дмитриевной, потому что всегда бралась за ответственную работу: учебный штаб, староста, председатель совета дружины, старшая пионервожатая. Ещё в школьные годы она с удовольствием отметила, что у неё имя отчество милого идеала, созданного Пушкиным. Потому выбор будущего был очевиден – филологический факультет педагогического института; затем школа, где возможен карьерный рост до завуча; приличный муж, отличный сын. «Мой муж – прелестный муж! Мой сын – прелестный сын!» Потом обязательно защита кандидатской, например, «Метамодерн как этическая концепция ХХI века». «Мета – маятник колебаний между крайними противоположностями. Метамодерн творится здесь и сейчас, в том числе нашими руками».

Жизненный график был строен! Но вот уже полгода, как что-то сломалось в продуманном порядке вещей. Сына, студента престижного столичного ВУЗа, поймали с дозой. Конечно, он говорил, что подбросили недоброжелатели, но доказать обратное было недёшево. Срок дали небольшой, но все сбережения ушли на адвоката, поэтому, когда слёг с инфарктом муж, денег уже не было. Операцию ему сделали, но нужны были сиделки, медсёстры, уход. А у Татьяны Дмитриевны времени нет, потому что – школа. Вот и умер он после операции от какой–то внутрибольничной инфекции. «Муж в могиле, сын в тюрьме, помолитесь обо мне». Словно про меня написано», – мелькнуло в голове Татьяны Дмитриевны, когда спрашивала с одиннадцатиклассников Ахматовский «Реквием».

Работа над диссертацией сошла на нет, рукопись пылилась на столе. Единственным утешением стали кошки, которых она подкармливала по всей округе. А дома бедную женщину ждал теперь только огромный рыжий кот Мирон. Он напоминал Татьяне Дмитриевне о счастливом прошлом, когда муж и сын-подросток притащили большую плетёную корзину, из тёмных недр которой светились изумрудные глаза. Рыжий комочек почему-то назвали Мироном, наверно, в честь работника, который ремонтировал дом. Рос котяра не по дням, а по часам…

Татьяна Дмитриевна вздохнула, вновь погружаясь в воспоминания. Даже школьные тетради и отчёты лежали в беспорядке. Она стала сентиментальна. Вспоминала, как выжила недавно из школы молодого педагога Алексея, к которому испытывала двойственное чувство. С одной стороны был он жалок и неприятен, с другой – было в нём что-то Карамазовское. Что ж, в итоге так и выходит, «чтобы жить, как Человек, нужно перенести муки и страдания Смерти духа, чтобы на руинах гордыни и неприятия мира возвести новое здание согласия и гармонии». Татьяна Дмитриевна размышляла: «И отчество у Алёшеньки знаковое – Фёдорович, потому и произносить его не хотелось, дорасти ещё до Фёдоровича-то надо было. Когда он ушёл из школы, почему-то стало легче. Но поговаривали, что недолго он репетиторствовал; спился вскоре и, вроде, помер – погиб как–то нелепо». «Значит страдал», – удовлетворённо завершила свою мысль Татьяна Дмитриевна…

Она тоже страдала! Включила музыку. Под звуки Лондонского оркестра методично наглаживала рыжую шелковистую спинку Мирона. Вот пошла партия скрипок, кот выгнулся, заурчал утробно. Тревожная музыка Моцарта разрастаясь, заполняла собой всё пространство. «Р-р-р, – тарахтел Мирон. – Р-реквием по мечте-е». Котяра огненной молнией выстрелил к дивану – клацнул – притащил хозяйке добычу!

Мышонок был чуть придушенный, даже не серый, а какой-то пегий, немного рыжеватый, очень жалкий. Мирон не переломал его хилый хребетик, а лишь слегка прикусил, контузил. «Вот до чего опустилась, – подумала Татьяна Дмитриевна, – мышей развела». Но вспомнились добрые сын и муж, которые жалели любую животинку, и она забрала мышонка у Мирона, запретив охотнику добивать жертву. Посадила его в коробочку. Котяра только хмыкнул на такие чудачества хозяйки. Мышонок проявлял чудеса сообразительности: бегал по лабиринту, интересовался творчеством Татьяны Дмитриевны, разбросанным на столе. Женщина хотела назвать его Элджерноном, но, посмотрев в его глазки-бусинки с диковинным прищуром, назвала мышака… Алёшенькой.