Анна Джолос – Запрет на любовь (страница 32)
— Не шарю, не читал.
— Приходько?
— Не знаю.
— Котов?
Глеб тоже молчит.
— Вы издеваетесь, товарищи выпускники?
— Главные герои рассказа: бывший военный Николай Алексеевич и хозяйка гостевой избы, Надежда, — цокая языком, отвечает Полина-ака-в каждой-бочке-затычка.
— Верно. Записываем. Абрамов, ку-ку!
Достаю тетрадь, но не открываю.
— Кто может пересказать сюжетную линию? Может быть, Зайцева, выбравшая литературу для сдачи ЕГЭ?
— Та блин…
— Жвачку выплюнь.
— Всё. Проглотила.
— Ох уж эта привычка глотать, — не могу не потроллить.
Пацаны ржут.
— Пошёл в жопу, Марсель, — типа возмутившись, швыряет в меня учебник литературы.
Макс отпускает очередную пошлятскую шутку на эту тему, но Матильда снова стучит по столу, громко призывая класс к порядку.
— Мы слушаем, Женя. Успокоились!
— Козлы, — рыжая поворачивается к Шац. — Так. На чём я остановилась?
— Ты ещё не начала.
— Угу. Значит… Эм-м-м. В один из вечеров чувак-старпёр прибывает на своей бричке в ночлежку. Там его принимает и встречает Надежда, хозяйка дома. Короче, в процессе диалога эти двое узнают друг друга. Оказывается, опачки, что наш Николя мутил с этой тёткой тридцать лет назад.
— У-у-у.
— Он её кинул? — Ковалёва отвлекается от телефона и смотрит на подругу.
— Да, прикинь? Он типа богатый был и женатый, а она бедная.
— Проза жизни. Поматросил и бросил.
— Абрамов!
— Ну а чё, получается, что так. Какие мужики уроды всё-таки, — подытоживает Вика, разглядывая ногти.
— Надька не смогла его забыть. Всю жизнь любила, ни с кем больше так и не смэчилась, — продолжает повествование Зайцева.
— Бедненькая. Надеюсь, Вселенная его наказала?
— Да.
— Ему жена рога наставила, вы в курсе?
— И сын негодяем вырос.
— Ой, батюшки! — Матильда резко хватается за сердце, глядя куда-то за наши спины.
— Твою маму…
Филатова вскрикивает.
— Офигеть!
— Вот рихнутая на всю голову!
Становится шумно. Пацаны и девчонки бесперебойно галдят. Шац подрывается со стула и мамонтом бежит к окну.
— Господи! Ох, ох! — встревоженно частит междометиями.
Да я и сам, когда вижу новенькую, шагающую за стеклом по парапету, такое существительное вслух выдаю…
— Абрамов! Ну-ка не выражаться мне здесь!
Встаём со своих мест.
— Джугели возомнила себя человеком-пауком?
— Щас как шандарахнется об асфальт, паук.
— Второй этаж.
— И чё? Этого достаточно для того, чтобы навсегда остаться овощем.
— Треш!
— Это вы виноваты, Ромасенко! Довели её! Мож она решила «того»? — часто дыша, тараторит Полина.
— Не мели бредятину, — наблюдая за Татой, отвечает Макс.
— Не орите! Замолчали все! — рявкает Шац, боязливо прижимая ладони ко рту.
Ребята затыкаются и тихо следят за передвижением Джугели.
Она тем временем наклоняется и ныряет в открытое нараспашку окно.
Ступает на подоконник.
Босая. Стоит в этой своей короткой юбке, позволяющей во всех деталях рассмотреть стройные, бессовестно длинные ноги.
Ветер бросает упрямую прядь тёмных волос на лицо.
Хмурится.
Сдувает. Дважды.
Кидает на пол сумку и туфли, которые держала в руке.
— Извините за опоздание, — произносит зло, окидывая присутствующих взглядом-вам-всем-конец.
— Матильда Германовна, у нас там… ученица за… окном, — в кабинет врывается перепуганная, лохматая француженка. Таращится в шоке на Джугели. Впрочем, как и все мы.
— Я разберусь, Екатерина Георгиевна. Вы… идите. У вас же урок?
— Да, в одиннадцатом Б.
— Тем более. Их ни в коем случае нельзя оставлять одних. Возвращайтесь к себе.
— Угу.
Закрывает дверь с обратной стороны, и вот тогда псевдоспокойствию Шац приходит баста.