Анна Джейн – Кошмарных снов, любимая (страница 21)

И тихо смеется.

– Я скучала по тебе, – Джесс ластится к нему, как кошка, мешая заниматься. Она скучала весь день. Она хотела его весь день. И хотя они виделись в школе, оба делали вид, будто не знают друг друга. И проходили мимо. И сидели за разными столиками в столовой.

Лишь встречались глазами.

– И я скучал, – Брент целует ее и снова смотрит в учебник. Он много учится даже дома – поэтому один из лучших учеников. И занимается в классах третьего уровня.

Некоторое время Джесс смотрит, как он читает, едва заметно шевеля губами. А потом говорит вдруг:

– Это несправедливо. Неправильно.

– Что – это? – уточняет он.

– То, что мы встречаемся тайно.

Она дует губы. Ее губы ярко-красные, сочные, блестящие, словно вымазаны ягодным джемом.

Он смотрит в небо сквозь стекло. На солнечном ярком свете его глаза прозрачно-голубые, яркие, почти бездонные. В них легко утонуть.

Они оба знают, что не должны предавать свои отношения огласке.

Их любовь – тайная. Не запретная, но та, которая может быть осмеяна.

Они стали встречаться случайно, непреднамеренно и ни разу не говорили о том, чтобы кому-то сказать о своих отношениях. Оба знали, что должны хранить их в тайне, – и хранили.

Какими бы ни были эти отношения: нежными, чувственными, искренними, они не стоили того, чтобы стать поводом для сплетен.

Никто не знает, что они – вместе. Но они знают, что любят друг друга. И им хватает. Пока что.

– Я люблю тебя, – шепчет Джесс, обнимая Брента за шею. – Мы закончим школу и уедем после экзаменов. Верно?

Они уже выбрали один университет для поступления.

– Верно, – он закрывает глаза, понимая, что не может противостоять притяжению. К черту учебу. К черту все, когда есть она.

Брент обнимает Джесс и целует ее в сладкие губы.

Им обоим кажется, что они летят.

Джесс снова пришла в себя в больнице. И снова напротив кровати, в которой она лежала, укрытая тонким одеялом, сиял проем окна. За ним густела кофейная ночь. Вдалеке был слышен визг сирены. Пахло чайными розами.

Рядом сидела мать. Коралловый брючный костюм, высокая прическа, бриллианты в ушах – как будто бы она сорвалась прямо с какого-то важного светского мероприятия.

Наверное, так оно и было.

Мать выглядела устало и задумчиво смотрела в точку на полу.

– О, милая, ты пришла в себя! – увидев, что Джесс открыла глаза, сказала она и вскочила со своего места, садясь рядом и беря ее руку в свою. – Как ты себя чувствуешь, Джесси? – спросила мать. В голосе ее была тревога.

– Отвратительно, – хрипло сказала девушка, прислушиваясь к себе.

По телу разливалась медовая слабость. Затылок гудел. Пульс частил.

– Что случилось?

Мать медлила с ответом, хмурясь, но все же сказала:

– На вас напали. Тебя оглушили, и ты потеряла сознание.

Джесс не сразу поняла, что произошло, и память вернулась к ней толчками, черно-белыми картинками и искаженными образами.

Сплетни. Квартира Эрика. Чучело. Кровать. Мужчина в кепке. Падающие осколки.

Эрик.

И темнота.

– Что с Эриком? – нервно спросила она, приподнимаясь на локтях.

Мать отвела глаза, и Джесс поняла, что что-то страшное.

– Мама, – сказала она, – прошу, скажи правду. Он…

Она замолчала. Боялась услышать самое плохое.

– …жив. Эрик в коме, дорогая, – услышала она и облегченно вздохнула. – Врачи делают все, что могут. Мне так жаль. Я мечтала о вашей свадьбе. Он должен быть счастлив.

В голосе матери сквозила обреченность.

– О боже, – прошептала Джесс. Перед глазами ее стоял образ мужчины в кепке, чьего лица она не видела. – Это он… Он виноват… Сделал… Это…

Она сглотнула, путаясь в словах.

В комнате ощутимо похолодало. Волна сквозняка качнула спадающее с кровати одеяло.

– Кто? – подалась вперед мать.

– Он… Он… Был в квартире… Ждал…

Джесс понимала, что с ней происходит что-то странное. Губы и язык не слушались ее. Более того, где-то в затворках сознания билась мысль, что что-то не так.

– Кто? Скажи, малышка, кто там был? – спрашивала мать, все ближе склоняясь к ней.

Мать никогда не называла ее малышкой.

В палате никогда не может пахнуть розами – цветочному аромату не перебить едва уловимый больничный запах.

– Говори, – прошептала мать, сжимая ее руку до хруста. Острая боль браслетом опалила запястье девушки. По руке вверх пополз прутьями лед.

Мать смотрела на нее, не отрывая взгляда.

Джесс увидела, как белеют ее глаза, как рвется из них вечная стужа, как гремят сбивающие друг друга громадины морских льдин. Нос ее вытянулся. Губы стали узкими. Уши заострились.

– Говори, малышка, говори, говори, – голос матери грубел и становился все более и более страшным, зловещим, отдающим в эхо. – Вспомни его. Вспомни, представь.

Холод настиг сердца Джесс и стиснул его, лишая сознания.

Последнее, что она слышала, – закладывающий уши рев.

Джесс не знала, во сне она или наяву.

Она понимала, что лежит на жесткой поверхности в теплом помещении, где нет места холоду. Слышала вой сирен в отдалении и гул нескольких голосов. Ощущала с закрытыми глазами, как ярко светит электрический свет. И чувствовала едва уловимый терпкий больничный запах.

Затылок все так же ныл, но ей было все равно.

Джесс боялась распахнуть ресницы и вновь встретиться с очередным безумным кошмаром.

– Мисс Мэлоун, вы пришли в себя? – послышался незнакомый женский голос. – Мисс Мэлоун?

Джесс все-таки набралась смелости и нехотя приоткрыла один глаз, тотчас сощурив его из-за света.

Чудовищ не было.

Около ее кровати стояло несколько человек в белых халатах, а за их спинами стояли отец и мать. Она была одета в голубой пиджак и черные брюки.

Лица родителей казались обеспокоенными. Они выглядели устало и помято – как люди, которые всю ночь просидели в больнице.

– Пришла, – прошептала Джесс, пытаясь не смотреть на мать. – Где я?