Анна Дуплина – Ведьмино зеркальце (страница 8)
– Письмо отец сжег, да только все равно на словах объяснил мне. Неужто правда это, Мира? Что за ленты яркие да платок расшитый ты… да с Горыном?
Не договорил Святослав, словно слова в горле застряли и протолкнуться наружу не могли. Челюсти плотно сжал он да взгляд от Миры отвел. А оттого еще больнее сделалось ей – ежели брат родной наговорам гнусным верит, больше и надежды ни на кого не остается у Миры. Щеки ее вспыхнули, да только смущаться поздно было. Не просто так отец велел Святославу домой ехать.
– Ты домой зачем воротился? Что отец велел передать мне?
Не ответил ей Святослав, только сел поближе да ладонь ее снова в руках своих стиснул. Совсем на сердце у Мирославы неспокойно сделалось. Святослав не из робкого десятка был, за словом в карман не лез никогда, а тут…
Вздохнула Мирослава горестно, брата утешать принялась:
– Братик, милый, ты не волнуйся. Я любое наказание приму, какое бы батюшка наш ни придумал. Ты только не томи больше, нет мочи терпеть, ожидание куда хуже наказания самого́…
– Ты мне, Мира, для начала скажи, правда в том письме али нет. А потом про наказание речь вести будем.
Мирослава вздрогнула от перемены резкой, что с братом сделалась, да в глаза его родные вгляделась.
– Сам-то ты веришь наговорам этим, Святик?
– Во что бы я ни верил, правда – она одна. И я хочу ее от тебя услышать.
Так холоден голос Святослава сделался, что казалось, режет он больнее листьев осоки. У Миры аж дыхание перехватило да в груди потяжелело. Худо ей сделалось от воспоминаний о руках Горыновых под рубахой, да все равно поведать правду брату надобно было.
Бросилась Мирослава Святославу на шею, заплакала горько. Хотелось ей, чтобы брат поверил ей, защитил от слухов и наговоров, спокойствие прежнее в жизнь вернул, но вера в это угасала стремительно, таяла, как свеча, на столе забытая.
В глубине терема упало что-то. Мирослава голову от груди брата оторвала и прислушалась, хоть и знала, что то Горын ходит. Не оправился он еще от ожогов, что угли оставили. Слаб и хмур был. На улицу почти не выходил да на Миру все исподлобья поглядывал. Руки его плохо слушаться стали, чах он. А Мира все вину свою чувствовала, что дядьку родного покалечила.
Святослав отодвинулся, сжал ладони на хрупких плечах сестрицы да в глаза ей заглянул. Только вырвалась она. Не могла на брата смотреть. Прижалась к груди его снова и еще горше заплакала.
– Мира, ну скажи ты мне как есть. Все понять попытаюсь, ты только правду не скрывай.
Надломился голос Святослава. Погладил он ладонью мозолистой волосы русые, зашептал слова, что Миру успокоить должны были, да все никак не затихала она. Плакала, поверх плеча брата поглядывая. Плакала Мира да вспоминала, как Святослав ее в детстве жалел. И неважно ему было – коленки содранные лечить или занозу болючую вынимать. Любая беда, что с ней приключалась, его внимания стоила. А когда Мира подросла да заботе такой удивляться стала, все отмахивался от нее. Мол, на то он и брат старший, чтобы от любой беды ее защищать. И пока сейчас обнимала его Мирослава да слезы горькие на рубаху лила, подумала, что, может, и есть у нее шанс на жизнь прежнюю. Если Святослав поверит ей, а затем и отца убедит в невиновности ее.
Отстранилась Мирослава от груди брата, утерла слезы, по щекам бежавшие, подняла глаза свои светлые и вдохнула полной грудью. Коль брат он ей старший, надо хоть попытаться правду ему поведать. Как никак, а кровь одна в них.
– Неправда это, Святик, наговоры гнусные. Горын мне сам подарки носить начал, а потом благодарность за них требовать. Я пыталась Ожану предупредить, совет спросить ходила к ней. Думала, ежели она с Горыном поговорит, так он и не станет пытаться задуманное сотворить, да только не поверила мне Ожана, а как Горын рубаху мне на груди рвать начал, так я его углями и пожгла. Не пойму только, отчего вся деревня болтает, будто это я его завлекать стала. Я ж как из терема выскочила, сразу к Ожане побежала, в чем была.
Нахмурился Святослав пуще прежнего. Покачал головой своей светлой да Мирославу по щеке погладил ласково.
– А оттого и болтают, что им сам Горын слова в уста вложил. Отцу письмо тоже дядька написал. Отец потому и поверил ему, даже думать не стал, правда то али нет.
– Так ежели ты скажешь ему, что не так все было, он, может, и гневаться перестанет? Ты же веришь мне? Хочешь, поклянусь тебе…
Дернулся Святослав так, словно больно ему сделалось от слов сестры. Верил ей брат родной. Верил, да что-то не так было. Неужто помочь ей никак не сможет?
– Я тебе верю, Мира. Да только беда в том, что отец и слушать ничего не захотел. Велел мне он в терем воротиться как можно скорее да род наш от позора избавить…
Не договорил Святослав, замолчал, губы снова сжал свои плотно, а Мира еще сильнее задрожала. Чувствовала она, что не по нраву слова ей дальнейшие придутся. Знала, что назад дороги отныне у нее не будет. Понимала – беде быть.
А Святослав все по волосам Мирославу ласково гладил, на лицо заплаканное посмотреть пытался, взгляд ее поймать. Мира ладонь на грудь брата положила, услышала, как сердце его трепыхается, и совсем духом упала. Только все равно торопить брата с ответом стала. Он и не стал тянуть больше и мучить Миру неизвестностью. Стиснул ладонями плечи ее хрупкие и едва слышно произнес:
– Велел отец изрубить тебя на кусочки мелкие да собакам скормить. Слушать меня не стал даже, когда я воспротивился решению этому. А затем добавил, что ежели я вздумаю его приказа ослушаться, то и меня та же участь ждет.
Кровь от лица у Миры отхлынула, да крик отчаяния полный в груди застрял. Поняла она, что не зря беду пророчила себе. Не поверит ей батюшка, раз Святослава слушать не стал. Брату своему поверил сразу и даже мысли не допустил, что врет все Горын, на Миру наговаривает, чтобы обелить себя от деяния дурного. Боль разгорелась в груди хуже углей печных. Видела Мирослава, как больно Святославу и от вестей дурных, что в терем принес он, и от того, что сделать ему надобно было. И пусть не хотел он сестру родную наказывать так страшно, а все равно отца ослушаться боялся. Знал, что Богдан сам правосудие тогда вершить будет – и не только над Мирославой, но и над Святом самим.
– Как же так, Святик. Врет же Горын все…
– Знаю, сестрица милая, знаю.
Святослав затих, руки безвольно опустил вдоль тела и глаза отвел, чтобы лица Миры не видеть больше. Тут ей и стало все ясно окончательно: не будет от брата помощи в беде ее. Как бы ни любил ее Святослав, а своя жизнь ему всяко дороже, чем сестры родной.
– Мира, ты сбеги ночью.
Святослав так тихо молвить начал, что решила Мира сначала – померещилось ей. Не мог Свят так просто смириться с участью ее страшной, не похоже это было на брата ее, сильного и решительного. Но как поглядела она на Свята, так сразу и поняла: раз глаза отводит, губы свои кусает, значит, нет у него духу бороться за нее. И не станет он.
– Куда же я пойду?
Не верила Мирослава, что с ней это все на самом деле происходит. Не понимала, как ее жизнь дочери купеческой, веселая да сытая, так оборвалась внезапно. Некуда идти ей было, до деревни соседней верст сто было, не меньше. А кто ей бежать поможет, коль брат родной в помощи отказывает?
– Не знаю, Мира. Только не вынуждай меня наказание отцовское вершить. Не могу я руку на тебя поднять. Все противится внутри меня этому, да только ты отца не хуже моего знаешь. Воротится и обоих нас порешит.
Тоска страшная в голосе Святослава звучала. Знала Мира, как он жизнь свою ценит, как дорожит ею, и понимала, что не может ни за что у брата ее отнять. Не виноват Святослав был в том, что Горын ее совратить решил. А значит, и наказывать его не за что было.
Обхватила Мирослава ладонями лицо брата, к себе развернула. Выть ей хотелось от отчаяния и боли, что душу ее рвали острыми когтями волчьими. Да не осталось слез вовсе. Все выплакала она, пока надежда в ее сердце еще теплилась. А коль погасла надежда, как свеча от сквозняка затухает, так и плакать уже толку не было.
– Не горюй, братец. Все решится как-нибудь.
Потемнели глаза Святослава от слов ее, словно он решение трудное, но единственно верное в этот момент принял. А Мирослава только улыбнулась ему несмело. Сама не верила в то, что говорила, знала: как прежде уже не сделается. Да и выход у нее только один оставался. И как бы ни противилась душа ее, все же придется ей с домом отчим прощаться вскорости.
Глава 7
Не о чем им было больше со Святом беседовать, а потому он и не стал задерживаться в комнате Миры. Бросил на сестру взгляд, полный печали, да так и вышел. Тоскливо Мире стало, что не попрощались они с братом по-человечески, но только знала она: стоит ей озвучить решение свое, так сразу сердце ее надвое расколется. Пока вслух не сказала, что сбежать удумала, будто и не решила ничего.
Мирослава слышала, как Святослав по терему ходит. Шаги его тяжелые были, оттого и звук выходил, словно что-то падало каждый раз на пол бревенчатый. Злился он, кручинился сильно, да сделать ничего не мог, и Мира не винила его в этом. Против воли отца идти было неразумно.
Постепенно стихли все звуки в тереме. Мирослава прислушивалась, силясь понять, остался кто дома али нет, но тишина стояла мертвая, а значит, опустел терем. Ушли Горын со Святом куда-то. С трудом поднялась она с постели, совсем силы ее оставили, да только идти ей надо было, и ждать до вечера Мира не могла. И так в лесу опасно было, а ночью шансов выбраться живой и вовсе не оставалось.