Анна Дуплина – Ведьмино зеркальце (страница 7)

Только вот жизнью назвать свое существование Мирослава с того момента больше не могла. Не понимала она сначала, отчего соседи от нее глаза отводят, отчего парни на площади вслед смеются да отчего Храбра ее избегать стала. Не понимала, пока как-то на рынке не услыхала, что про нее деревенский народ болтает. А болтали они, что сама она Горына к себе в постель заманивала. Подарки все выпрашивала, отблагодарить обещала. А как ослаб Горын разумом затуманенным, так она ему в лицо углями и швырнула. Мол, решила выставить все так, будто это Горын недоброе затеял, а может, и вовсе надеялась, что глаза ему пожжет да дядька и сляжет насовсем.

Ужас Мирославу обуял. Это ж ежели вся деревня тем слухам грязным верит, то и отец посчитает, будто Мирослава Горына соблазнить хотела. За платок да ленты яркие.

Выронила Мирослава корзинку свою плетеную и побежала в сторону леса. Не видела она, как народ злой яйца топтал, что из корзинки ее в снег высыпались, не слышала, как они кричали вслед ей слова обидные. Плакала Мирослава так горько, будто свет ей больше не мил был. Просила, чтобы Леший ее в лес уволок да заплутать там помог. Просила, а у опушки остановилась, не решаясь дальше зайти. Вспомнила она, сколько деревенских в чаще сгинуло. Вспомнила да забоялась в лес заходить.

Не знала Мирослава, как людям в глаза смотреть теперь. Румянцем ее щеки стыд окрашивал, хотя ни в чем не виновата Мира была, а вот поди докажи теперь это народу деревенскому. Да и надо ли оно было – доказывать им что-то? Все одно они будут считать так, как хочется им.

Не помнила Мирослава, сколько под деревьями, снегом укутанными, просидела, уже и нос замерз, и щеки красными не от стыда, а от холода сделались, а все домой возвращаться не хотела она. Так горько ей было, что то и дело в чащу взгляд ее устремлялся. Да только солнце все ниже и ниже клонилось, а оттого в лесу темнело быстро. Зашевелил ветер ветки, тени заплясали страшные, почудилось Мирославе, что смотрит на нее кто-то из темноты лесной, тут и вскочила она на ноги. Постояла, прислушиваясь к звукам неясным, а затем припустила к терему купеческому. Да так бежала резво, что платок на полпути слетел с кос ее русых. Не стала Мирослава оборачиваться, больно страшно ей сделалось. Добежала она до терема, сама не помня как, и как была в валенках, так в кухню и прошла. Сердце билось быстро в груди, лоб испариной покрылся. Мирослава бросила взгляд хмурый на Горына, что подле печи сидел, и лицо в ладонях спрятала.

– За что ты так со мной? – прошептала она едва слышно. – Ты слышал, что люди в деревне болтают?

– А что они болтают?

Мирослава почувствовала, как ладони ее мокрыми от слез стали, и всхлипнула, не сдержавшись. Все равно дядьке было, что с ней станется, а потому и сочувствия ждать не приходилось от него.

– Говорят, будто я тебя соблазнить пыталась ради подарков.

Мира вскочила с табурета и ногой топнула. Сама не поняла, откуда в ней сил так много стало, откуда эта ярость обжигающая поднялась. Расплела она косу свою, и без того растрепавшуюся от бега долгого, да ленту в кулаке сжала.

– Вот за ленты эти, – потрясла она кулаком. – Да за платок расписной. Все знают, что отец не баловал меня подарками да гостинцами заморскими, вот и поверили в эти сплетни злые.

Больно Мирославе было, да только злость ее охватила такой силы, что сложно стало себя в руках держать. Подлетела она к печи, бросила ленту в огонь, а он сразу языками красными облизал шелк алый. Вспыхнула лента, заискрила, змеей забилась в огне жадном, а Мира опустилась обессилевшая на табурет и снова ладонями лицо закрыла. Верила Мирослава, надеялась, что дядька одумается, успокоит ее, скажет, что пресечет разговоры злые да слухи гнусные, но не пошевелился Горын, ни слова доброго ей не сказал. Сидел на лавке да на огонь в печи смотрел отрешенно, будто и не касалась его судьба Миры, будто не он ее сломал.

– Молчишь, – прошептала Мирослава, щеки утирая. – Что ж, отец воротится, там и видно все станет.

И тогда промолчал Горын, ни словечка не вымолвил. Понять бы Мирославе, откуда ноги у сплетен этих деревенских растут, да только привыкла она верить людям и видеть в них хорошее, оттого и невдомек ей было, почему Горын себя выгораживал, а племянницу свою топил. Ведь узнай народ в деревне правду, Горына на вилы бы подняли, а так пожалели даже.

Не могла больше Мира находиться с дядькой рядом, не могла на лицо его равнодушное смотреть. Медленно поднялась она из-за стола, душегрею скинула на пол и в комнату свою поплелась, чувствуя себя больной и разбитой. А наутро и правда слегла. Не прошло даром бдение ее на опушке лесной да бег по морозу неотступившему. Жар тело ее ломал, кости гнул да сознание выжигал. Маялась в бреду, людей вокруг себя не замечала. Не понимала, кто тряпицей ее душистой обтирает, рубаху на сухую и чистую меняет, не видела, кто одеялом шерстяным ноги ее кутал. Плакала только по отцу и брату да по жизни своей прошлой. Хоть и выжег жар сознание в теле хрупком да обессиленном, а все равно понимала Мирослава: не будет уже как прежде, не будет по-старому. Все разрушил Горын, потому что слаб духом оказался.

Так и промаялась седмицу[2] Мирослава в бреду да в огне болезном, а как отступила хворь – ясно стало, что Мира до конца и не оправилась. Под глазами ее тени черные залегли, щеки впали, а рубаха висела на ней, как на палке. Только вот Мирославе все равно сделалось. Словно хворь все силы ее забрала с собой, всю радость и все тепло, коим Мирослава людей щедро одаривала подле себя. А может, то и не хворь вовсе опустошила Миру, а злоба людская да равнодушие дядькино.

Пусто отныне стало на душе у Миры, пропала радость былая. Сидела она все время подле печи с рукоделием, а из терема старалась не выходить без нужды. Все дни считала до Травного, да вот только не ожидала Мирослава, что желанное сбудется раньше, чем деревья в цвет нарядятся. Стоило капели зазвучать звонко, ручейкам по снегу талому побежать быстрее, дверь в тереме отворилась – и на пороге брат Миры появился. Воротился Святослав домой.

Глава 6

Шумно и громко с его приездом в тереме сделалось. Никто Святослава так рано не ждал, оттого почти вся деревня и повадилась ходить к ним как к себе домой. Кто-то шел, тревожась, что с Богданом дурное случилось, кто-то в надежде на вести благие, заморские, а кто-то и вовсе за сплетнями новыми. Недаром все те, кто приходили, на комнату зашторенную косились – Мирославу высматривали.

Только она к ним не выходила. Лежала, в платок кутаясь, и прислушивалась: не ушли ли еще гости незваные? Полный терем или опустел наконец? Но народ, до сплетен жадный да любопытством жгучим ведомый, все шел и шел. Три дня в тереме деревенские толпились, про Богдана спрашивали, Мирославу глазами по углам выискивали. А как за порогом оказывались, так шептаться принимались о том, что девки в тереме не видать. Мирославе не надо было слышать, о чем они болтают. И без того знала она, как злы бывают языки людские да как беда чужая заставляет их молоть пуще прежнего. Надеялась она только, что приезд брата изменит все, и тогда снова сможет Мира по деревне ходить, глаз от людей не пряча.

На четвертый день Святослав в терем никого больше не пустил. Велел всем по своим избам расходиться да семьями заниматься. Недовольные уходили жители деревни. Мало им сплетен да новостей было. Мира слышала, как Ожана шепталась подле калитки с кем-то, только слов разобрать не могла. Хотела она привстать, к оконцу подойти да послушать, но не успела – Святослав в комнату вошел.

Протянула она к нему руки тонкие, улыбнулась несмело. Неспокойно на душе у Миры было, а все равно она брата рада была видеть, хоть и знала: не тоска по дому его воротиться вынудила.

– Что ж ты, Мирослава, совсем исхудала. Щеки впали, а руки словно веточки тонкие.

Печальным брат ее выглядел, отчего у Мирославы сердце сжалось и заныло. Догадалась она, что дошли до него слухи деревенские, а может, и вовсе из-за них он воротился. Не оставил бы отца Святослав без причины веской да нужды сильной. Не хотела Мирослава вокруг да около ходить. Силы у нее болезнь все высосала, а без сил как беседы долгие вести?

– Отчего ты, братец мой, домой воротился так рано? И почему батюшки с тобой нет?

Вздохнул Святослав горестно. Оглянулся по сторонам, словно ответ отыскать там хотел, да снова на Миру поглядел. Дурно ей сделалось от взгляда его тяжелого. Предчувствовала она беду близкую, что за братом в терем незаметно пробралась. Дыхание ее холодное волосы на руках Мирославы шевелило и сердце тисками ледяными сжимало. Поднялась на локтях она и лицо в ладонях спрятала. Не было мочи терпеть взгляд брата тяжелый. Недолго думал Святослав – сел подле Мирославы, ладонь ее в руках своих грубых сжал и заговорил торопливо:

– Письмо отец получил, Мира. Такое письмо, что, как прочел его, гонца на месте едва не прибил. Я уж думал, случилось что дома, за тебя до смерти перепугался. Отца спросил, а он на меня с кулаками бросился. Насилу уняли его. Всегда отец гневлив был, но чтобы так!

Задохнулась Мирослава, вырвала ладонь из рук Святослава да к стене холодной прижалась.

– Ты знаешь, что в письме том было?

Голос Мирославы не громче шелеста веток ивовых сделался. Понимала она, отчего отец на сына родного кинуться мог, но поведал ли батюшка о том Святославу?