Анна Дубчак – Роковое решение (страница 4)

– А сами вы не пробовали ей звонить?

– Нет. Я понимаю, в каком она сейчас состоянии, как ей трудно. Думаю, если она захочет, то сама мне позвонит.

Сказав это, Соня, эта милая и деликатная женщина, выбежала из кухни. Вероятно, она не хотела встречаться здесь с Борисом.

У меня же внутри полыхала огнем новость, которая жгла меня, рвалась наружу, да только я не знал, стоит ли с кем-то делиться ею или нет. Временами я словно забывал про нее или же она вообще казалась мне каким-то дурным сном, и мне даже страшно становилось от этого. Но потом всплывали картины вполне реальных событий, просто-таки кадры из фильмов ужасов или какого-то жуткого триллера, где главным героем был мой друг, товарищ Павел Журавлев, и тогда мне становилось и вовсе уже не по себе. И как же мне тогда не хватало Женьки, с которой я мог бы поделиться! Да, конечно, мы сейчас же поедем к ней, я увижу ее, но разве смогу поговорить о Журавлеве и о том, что с ним произошло? Да и Борису вот так взять и рассказать о том, что случилось ночью, я тоже не мог. Ему сейчас и вовсе не до этого. Он думает только о Женьке, о сыне, да он попросту сходит с ума, и не успокоится до тех пор, пока не вернет жену и ребенка.

Послышались шаги, в кухню вошел Петр. Душка Петр, вальяжный, в роскошном атласном халате и войлочных расшитых домашних туфлях. Вот уж точно человек промахнулся с веком. Ну не вписывался он в настоящее, ему бы барином быть, дворянином, с его-то неспешностью и манерами.

– Валера, приветствую тебя, друг мой!

Я поднялся, и мы обнялись.

– Знаю, что Боря собрался к Тонечке, хочет увидеть сына. Даст бог, Женечка придет в себя и захочет вернуться. Но, видать, крепко мой брат ее обидел, раз она все еще там. С одной стороны, я понимаю ее: она молодая, ей хочется свободы, каких-то ярких впечатлений, ощущений, у нее талант, и мы все об этом знаем. Но что делать Боре, который сходит с ума от страха, что она влипнет куда-нибудь, что ее подстрелят и Миша останется без матери? Он же адвокат и знает много разных историй. Он-то понимает, насколько опасно все то, чем вы с ней занимаетесь. Но и как запретишь ей? Это все равно как запретить, скажем, тебе, Валера, работать в Следственном комитете! Это только в кино следователи работают с бумажками, я-то знаю, что ты реально занимаешься расследованием и что иногда бегаешь больше оперов, землю роешь… Да вы с Женечкой не одно дело распутали, я-то знаю.

– Вы не поверите, но я с тех самых пор, как мы с Женей работаем вместе, испытываю чувство вины перед Борисом.

– Что вы, Валера, что вы! – замахал руками Петр. – Это просто замечательно, что вы всегда рядом с ней. Будь кто другой, вот это была бы настоящая катастрофа. А так – вы свой человек, почти член семьи… Боря доверяет вам, да вы и сами это знаете. И другу вашему, Журавлеву, тоже. Он хоть человек и новый, но, по-моему, порядочный, ему можно доверять. И он понимает все про Женечку. Я имею в виду, что ее следует оберегать и сделать все таким образом, чтобы риск с ее стороны был наименьший. Да, я чего пришел-то! Вы же поедете сейчас к Тонечке. Передавайте ей привет от меня и вот это. – С этими словами Петр извлек из глубоких карманов халата пачку цветных открыток, которые на деле оказались красивейшими билетами в созданный им театр лилипутов.

– Так вы уже открылись?

– Да, уже два месяца как. Если будет желание, я и тебе, и твоему другу Журавлеву подарю билеты…

– Нет-нет, мне пока некогда, да и Паше сейчас не до этого… Занят он очень.

– Ну ладно. Потом поговорим.

– Петр Михайлович, я так рад за вас! Так рад, что вы открыли театр! Вы невероятный человек!

В кухню бодрым шагом вошел Борис. От него так крепко пахло горьковатыми духами, что мне с трудом удалось промолчать – не слишком ли много он на себя вылил?! Что ж, он сам знает, что и как ему следует делать перед встречей со сбежавшей женой.

– Ты готов, Валера?

– Конечно.

Тут я вспомнил, что не успел убрать за собой грязные тарелки. Бросился прибираться, но Борис остановил меня. Но не мог же я ему рассказать, что поначалу мне пришлось беседовать с няней Соней, потом уделить внимание Петру? Если бы не эти два визита, я бы и посуду помыл, и стол протер.

– У меня к тебе только одна просьба – не вздумай грузить ее своим новым делом. У тебя наверняка припасена интересная история для твоей лучшей подружки.

Я так и не понял, то ли с плохо скрываемым раздражением он это произнес, и это относилось ко мне лично, либо в этот момент злился все-таки не на меня, а на Женю.

– Нет-нет, что ты!

– Петя, – обратился он к брату, – а ты уж присмотри за домом. Проследи, чтобы Соня никуда не ушла, я все-таки надеюсь, что мы вернемся в полном составе. И спроси, ужинала ли она. Что-то не нравится мне, как она выглядит, совсем исхудала, ходит заплаканная, словно это не у меня, а у нее украли ребенка.

– Боря, не переживай, все будет хорошо, – сказал Петр. – Ты, главное, привези ее.

И тут Борис вдруг сел и схватился за голову. Поморщился. И тогда я вспомнил, что пару лет тому назад у него была травма головы, подумал, что, может, это она и дала о себе знать.

– Мне сон приснился, – вдруг сказал он. – Такой странный. Мне, мужику, приснилась ваза. Такая хрупкая, хрустальная. Она стояла на самом краю стола и так стояла, что того гляди упадет. Я бросился к ней и сдвинул, словно спас ее, понимаете?

Мы с Петром переглянулись.

– Может, я и глупость говорю, но мне показалось, что эта ваза и есть Женя. И что я должен ее спасти. Это сейчас она у Тони, а кто знает, куда она может отправиться дальше. Думаю, что я во всем виноват. Давил на нее, ограничивал ее во всем и совсем не видел в ней человека, понимаете? Воспринимал ее как собственность. Да, вот теперь честно об этом говорю. Она моя жена, мать моего ребенка, и мне будет спокойно, если она будет сидеть дома и заниматься семьей, хозяйством. Но, видимо, Женька не такая, и хоть завали ее подарками или деньгами, она все равно будет порываться куда-то уйти, уехать, чтобы подышать свежим воздухом. И ведь она изначально была такая, с первых минут, что мы познакомились. Ты же помнишь, Петя, какой ершистой и вредной она была, когда досталась нам, так сказать, в наследство от прежних хозяев дома.

– Может, и ершистой, но точно не вредной. А честной и прямолинейной, – возразил Петр. – И она сразу сказала, что умеет все, что знает этот дом как свои пять пальцев, что обещает чистоту и все такое, что умеет ухаживать за садом, но сразу предупредила, что не умеет готовить.

– И я-то, дурак, не сразу придал этому значение. Подумал, что научится. Главное, что она жила в этом доме и на самом деле знает о нем все.

– Признайся, что, окажись на ее месте какая-нибудь другая женщина, постарше, попроще и не такая красивая, ты распрощался бы с ней мгновенно, даже не услышав о том, что она не умеет готовить.

– Петя?! – Борис ухмыльнулся. – Ну ты даешь!

– Себе-то хотя бы не лги, – покачал головой Петр. – Женька была как солнышко в этом доме. Эта роскошная огненная грива, колючий взгляд, порывистые движения, дерзость, с которой она разговаривала с нами… Она была живая, молодая, эффектная, интересная! Да ты сразу и влюбился в нее. Иначе разве простил бы домработнице неумение готовить?! Да для нас, для мужиков, как ты говоришь, еда всегда была на первом плане. А сколько нам пришлось терпеть и заказывать еду из ресторана, пока в доме не появилась Галина Петровна?

Борис еще сильнее обхватил ладонями голову и застонал. Петр вскочил и выбежал из кухни, вернулся с пузырьком, дал брату таблетку, я налил в стакан воды.

– Боря, оставайся дома, раз у тебя такие боли. Никуда Женя не денется.

Борис замотал головой, сквозь стон я услышал «нет».

Все же Петру удалось уговорить его хотя бы отлежаться, дождаться, пока боль не утихнет. И только глубокой ночью мы все же поехали в Подольск. Мы с Петром пытались его отговорить от поездки, ссылаясь на поздний час и то, что в семье Антонины уже наверняка все спят. И что наше появление там ночью может напугать семью, разбудить детей. Но Борис не мог успокоиться.

Мы приехали к Тоне далеко за полночь. И тут Борис вспомнил, что семья уже давно переехала в загородный дом и что адреса он не знает! И тогда он позвонил Жене. Я снова попытался отговорить его теперь уже от звонка, не хотел, чтобы он тревожил так поздно Женю, но его было уже не остановить.

– Ты прости меня, милая, за этот поздний звонок, что разбудил тебя, – говорил Борис в страшном волнении, прижимая телефон к щеке, – но я не знаю адреса Тони. Пожалуйста, продиктуй, мы уже в Подольске, подъехали к ее дому, к старому дому, где их квартира… Но вы же наверняка находитесь сейчас в ее новом доме, в том, что они построили недавно, да? Да, говори, я запомню…

Я смотрел на Бориса, на то, как он меняется в лице, и понимал, что помимо адреса он услышал еще что-то такое, что вызвало в нем оторопь, ужас, шок. Я и сам похолодел от нехороших предчувствий.

– Да, хорошо, я понял… Я перезвоню.

И я понял, что у него просто не осталось сил.

– Борис, что случилось-то? – не выдержал я.

– Их там нет. Вернее, Миша там, а эти две особы сейчас уже мчатся по направлению к Балашихе, спасают какую-то там подругу Тони, которую муж выгнал с детьми на улицу.