Анна Дубчак – Первый выстрел (страница 43)
Женя вкратце рассказала.
— Теперь понятно, почему мы ее не нашли. Она проживала у этого Маковского… Господи, ну зачем она это сделала? Весь ее шантаж был шит белыми нитками! Неужели она на что-то надеялась? Взрослые мужики, да чтобы повелись на это? К тому же, как я понял, той женщине, Лиле, уже много лет…
— Но мужчины заволновались, между прочим… У всех, ну, может, кроме Маковского, семьи, своя жизнь…
— Так может, кто-то из них испугался настолько, что и… Да сам Маковский?!
— Ее шантаж не удался, — сорвалось с языка Жени. — И поэтому она случайно, причем не так давно, встретив одного человека из своего прошлого, который ей однажды, быть может, уже заплатил за шантаж, но другого рода… Уф… Короче, я предполагаю, что она снова прибегла к шантажу, фамилия человека Еремеев, и он, судя по всему, убил свою жену, а Оля оказалась свидетельницей (или же он так решил), а потому этот Еремеев, испытывая смертельный страх, дал ей кучу денег, на которые она и купила комнату…
И тут Женя, понимая, что она не должна этого делать, но уже не в силах остановиться, как потерявший управление поезд, принялась с жаром рассказывать Дождеву о «воскресшем» Еремееве все, что только знала, и даже то, что отправила «своего помощника» с фотографией «убийцы» и в дачный поселок, и в Тушино.
— Женя, вы меня просто потрясли! Получается, что это вы вычислили его, этого гада! Теперь, если подтвердится, что это он проживал в том поселке и его там опознают, и если подтвердится, что он был хозяином квартиры в Тушино, его останется только найти, поймать… Надо бы еще дождаться результатов разговора Реброва с наследниками, которые сейчас там проживают, и, если они узнают, что их погибший, хотя на самом деле живой и здоровый, родственник — убийца, они точно расскажут, где он прячется… Хотя нельзя исключать, что такой человек, как Еремеев, наверняка предварительно договорился с наследниками о деньгах, может, предложил им продать его квартиру на правах наследников и поделить с ним деньги или же просто чтобы, вселившись туда, они заплатили ему какую-то часть за молчание. Ну не просто же так он, будучи живым, отдал им свою квартиру.
Женя, выдав всю информацию Дождеву и почувствовав себя опустошенной, ощутила, как по щекам ее катятся слезы. Эмоции зашкаливали. Она презирала себя за несдержанность. Похвалилась своими успехами, Женечка? И что дальше? Когда еще поймают этого Еремеева, а она выдала ему такой крупный аванс…
— Август, послушайте, пока еще рано что-то утверждать, и мне не надо было вам все это рассказывать. Но что случилось, то случилось. Я же обыкновенная женщина, нарисовала себе схему преступления, но я же могла и ошибиться!
— Я понимаю вас. Не переживайте. Подождем, что скажет Ребров. И успокойтесь уже.
— Но однажды уже я ошиблась, посчитав, что последнее время Оля голодала, была без средств, хотя на самом деле она жила у вас и ни в чем не нуждалась. Может, я и на этот раз тоже ошибаюсь.
— Как бы то ни было, я благодарен вам за ваше участие в расследовании. Что же касается поведения Оли, я уже сказал вам, что она была нездорова и что сбежала, по сути, из дома, чтобы снова пуститься в свободное плаванье и раскрутить кого-то на деньги для поездки в Америку. Знаете, когда человек нездоров, очень трудно понять мотивы его поступков.
— Это вы забрали тело? — спросила наконец Женя.
— Да.
— Вы же не будете против, если на похороны приедут ее друзья?
— Нет, конечно.
— Музыка… — Женя не знала, как так сформулировать вопрос, чтобы он понял, что она беспокоится о его вдохновении.
— Я вас понял. Пока что я словно и сам умер, — признался он ей. — Я и в студии-то давно не был. Не могу пока.
Женя тепло попрощалась с Дождевым. Он предоставил ей машину с шофером, чтобы отвезти ее домой.
Во время поездки Женя окончательно раскисла, плакала, глядя в окно, и скучный осенний пейзаж, подернутый легким туманом, лишь усугублял ее состояние. Она жалела уже не только погибшую Олю Чумантьеву, судьба которой была настолько тяжелой, что не позавидуешь, но и самого Дождева. Что стоят теперь, когда он сначала обрел, а потом так быстро потерял единственную дочь, все его удачи, известность и богатство? Он, талантливый музыкант, человек ранимый, с тонкой душевной организацией, какую он будет теперь писать музыку, способен ли будет восстановиться, вернется ли к нему вдохновение?
27. Сентябрь 2025 г.
— Проходи, Женечка! Спасибо, что откликнулась на мое приглашение! — Клара впустила Женю к себе в дом, и женщины обнялись как настоящие подруги. — Знаешь, я, как только познакомилась с тобой, сразу поняла, что мы встретимся еще не раз. Мы чем-то похожи… И я рада, что судьба свела меня с тобой. Ты с самого начала была со мной искренна, не стала изображать из себя следователя, а сказала все как есть, и я оценила это. Проходи, проходи, дорогая!
— Я тоже рада тебя видеть, Клара. Как у тебя вкусно пахнет!
— Я сварила суп с чечевицей. Пообедаем?
— Сто лет не ела супа с чечевицей, вообще забыла про нее… С удовольствием поем.
— А я часто готовлю бобовые, они же очень полезные.
Так, болтая о чечевице, а заодно о фасоли с горохом, Клара устроила Женю в гостиной в кресле перед пылающим камином, подкатила к ней сервировочный столик с горячим с супом и гренками.
— Ну, рассказывай, как все прошло. Я не то что не люблю бывать на таких мероприятиях, просто не могу. От кладбищ меня и вовсе бросает в дрожь. Мне кажется, что покойники смотрят на нас, живых, с портретов на памятниках или крестах и как бы спрашивают: ну как вы здесь, без нас? И не стыдно вам жить в то время, как нас уже нет? Вот такие идиотские мысли и чувства я испытываю каждый раз, когда мне просто необходимо там присутствовать. Ты не осуждай меня, просто я похоронила многих своих близких людей, и для меня это было настоящим испытанием. Все мои мужчины, я имею в виду мужа, любовников и просто дорогих мне людей, были красивыми, молодыми… А мне пришлось увидеть их в таком виде… Вот почему я довольно часто пересматриваю свои домашние видео, где они все еще такие, какими я бы и хотела их запомнить. Мы с мужем и нашими друзьями часто выезжали на природу, потому у меня сохранилось много видео на фоне природы: у кого-то на даче, на шашлыках, на озере… И если раньше я плакала, когда смотрела эти домашние фильмы, то теперь, наоборот, мне становится на душе хорошо, когда я имею возможность перенестись в свою молодость, слышать родные голоса, видеть милые сердцу лица. И это придает мне силы.
— Спрашиваешь, как все прошло?
Женя мысленно вернулась на кладбище, где Август Дождев хоронил свою дочь, Олю. Шел дождь, и было невыразимо грустно смотреть на утопающую в белом облаке прозрачной вуали заснувшую невероятно долгим сном молодую женщину.
Женя так много слышала о ней восторженных отзывов, но в реальности же она могла увидеть лишь ее фотографии с телефона Растворова. И пусть она сейчас была мертва и было сложно, глядя на нее в гробу, представить ее живой, с румянцем и блестящими, живыми глазами, но Женя все же попыталась это сделать. Что в ней удивительного, колдовского, за что ее так любили мужчины? Что такого в ее внешности? Должно быть, для красоты достаточно правильных, сотворенных природой гениальных пропорций. Понятное дело, что убитый горем отец заплатил немалые деньги покойницкому гримеру, так называемому танатопрактику или косметологу, чтобы лицо его дочери было максимально похоже на ее еще недавно живое лицо.
Возле гроба собрались уже знакомые Жене любовники Оли (Герды, Бэллы и Берты). Хотя, безусловно, они были не столько ее любовниками, сколько ее поклонниками, обожателями, в свое время восхитившимися ее незаурядной красотой и талантом.
— Клара, на них было больно смотреть… Солидные мужики, все в черном, какие-то торжественные, бледные, с глазами, полными горя и слез… Я видела, как Растворов, приблизившись к гробу, чтобы положить белые розы, незаметно для других сунул под покрывало какой-то предмет, я могу догадываться, конечно, но, возможно, это было что-то драгоценное или же, не удивляйся, клок волчьей шерсти…
— Да я бы не удивилась, если бы своими глазами увидела, как уже перед закрытием крышки гроба лицо Бэллы вдруг покрывается шерстью, превращаясь в волчью морду, и как она сама, к ужасу или, наоборот, к восторгу присутствующих, превращается в волчицу, выпрыгивает на упругих лапах из гроба, сбрасывая с себя подвенечное платье, и прыткая такая, полная жизни, несется прочь, подальше от этого гиблого места… Да, я знаю, мы с тобой уже говорили об этом… Она была нездорова. Я с самого начала это подозревала. Тем более что и отец подтвердил… Это понятно. Как понятно и то, кто сделал ее такой. Как ее мать вообще могла так поступить с ней?
— Мать… Да уж, вот такой вот непонятный и известный факт, который я никак не могу понять и принять — почему дети из неблагополучных семей любят недостойных родителей: алкоголиков, наркоманов, убийц, воров… Что это?
— Я тоже не понимаю, но это действительно так. Бэлла… Казалось бы, мать тебя бросила, по сути, отдала на съедение этой не знающей жалости и милосердия проклятущей и жирной Москве, тебя, невинную красивую девочку… Даже отцу не сообщила о твоем существовании, вот же гадина! Эгоистка! И это же просто чудо какое-то, что Бэлла, нигде не учась и не работая, продавая лишь свою внешность и болезненные фантазии, дожила до тридцати семи лет и могла сохранить свое здоровье и красоту. Ведь она, как рассказывал нам Валя, на удивление молодо выглядела, я правильно понимаю?