Анна Дубчак – Комната для трех девушек (страница 35)

– Как вы поняли, что он имеет отношение к съемкам в Переделкино?

– Он сам говорил что-то об этом сериале, что там снимается Лидия Фрумина и все такое. И тогда я спросила его, знаком ли он с ней лично, на что он просто пьяно расхохотался… Еще он несколько раз произнес такую фразу: «Ну, конечно, где она, а где я». Знаете, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы не понять, что он ее поклонник. Причем отвергнутый, как я поняла. Думаю, она крепко обидела его, сказала что-то ужасно оскорбительное, потому что видно было, как он страдает. Да, и еще… Кто-то из наших девочек видел на заднем сиденье его машины большой букет цветов и коробку из кондитерской «Клер». Мы с девчонками сразу поняли, кому предназначались цветы и эклеры – Фруминой!

– Так, значит, он был один? Может, ему кто-то звонил?

– Нет, никто. Он был совершенно один. Думаю, это его и погубило. Но если вы его сестра, так, может, знаете что-нибудь о Фруминой?

– Да, он был в нее влюблен и собирался сделать ей предложение.

– А… ну тогда, значит, мы все правильно поняли. Она ему отказала. Он напился и… Жаль, очень жаль. Я думала, что из-за любви умирают только в книгах или в кино.

Женя поблагодарила свою тезку за подробный рассказ и вернулась в машину. Что ж, главное она узнала – он был один. Значит, он пил не с Водкиным и не с Лидией. Что приехал трезвым, напился, потом заночевал в кафе, утром продолжил пить, а потом, когда сознание его начало путаться, он сел в машину и поехал навстречу своей смерти.

Но что же такого могло произойти в Переделкино?! Что? Что он услышал или увидел? Или же, во что Жене не хотелось верить, он в доказательство своей любви и преданности актрисе совершил двойное убийство, в чем мгновенно раскаялся и решил покончить собой.

Но если последнее, то как же могла его отпустить сама Лидия? Как не побоялась, что он сообщит о том, что совершил, в полицию? Разве что она ничего не знала? Быть может, в какой-то момент их общения пожаловалась ему на сестер, сказала, что они шантажируют ее, могла придумать что-нибудь еще такое, что могло бы настроить Виктора против них, а потом спровоцировала его на убийство, назвав это мужским поступком. Типа если ты мужчина и любишь меня, то сделай это…

Но разве успокоилась бы Фрумина, развернись события таким образом? Разве могла бы она после этого быть уверенной в том, что Виктор ее не выдаст, не предаст, когда его, предположим, арестуют? Виктор – просто ее поклонник. Это не близкий друг, с которым ее связывали бы годы нежной и преданной дружбы. Да они не так давно и познакомились. Ну, стали любовниками, так что ж? Да, конечно, он мог бы в случае, если бы у него от страсти вскипели бы мозги, пристрелить девушек… Или все-таки не мог? И легко ли вот взять, да и пристрелить, убить, лишить жизни… Разве он не понимал, что ему с этим придется жить, что после этой бойни Лидия Фрумина, к которой он сейчас пылает страстью, будет ассоциироваться у него исключительно с этой ужасной кровавой сценой?! Что само звучание ее имени будет вызывать тошноту и ночные кошмары?! Или, что еще хуже, она сама будет шантажировать его, держать на коротком поводке? Он же был неглупым парнем. Не отморозком каким-то. А нормальным адекватным молодым человеком, если верить его близкому другу Гоше.

Так, размышляя, она ехала домой. Знала, что Борис, узнав о ее поездке в Переделкино да и о визите в «Зеленую веранду», вряд ли на этот раз поцелует ей руку – ничего интересного, существенного, что помогло бы им вычислить убийцу сестер, она не узнала.

Женя уже въезжала в ворота, когда ей позвонила Антонина. А ведь она за всей этой суматохой и трагичными новостями успела о ней позабыть.

Тоня спросила, что нового, как идет расследование. Как же не хотелось ей портить настроение известием об убийстве ее квартиранток. Женя решила ограничиться дежурной фразой, мол, идет следствие.

– Женя, после того как в комнате поработали эксперты, я могу прибраться?

– Точно сказать не могу, я спрошу Реброва или Бориса. Мало ли что, – решила она подстраховаться. И тут вдруг поняла, что вообще не помнит, что известно Тоне, а что – нет. Но признаться в этом сейчас ей было стыдно. – Я могу дать тебе телефон Воропаева…

– Да он сам звонил мне, назначил встречу, мы с ним поговорили. Он все пытался от меня узнать какие-то подробности из жизни Супониных, но я же ничего о них не знаю! Спрашивал еще о Варваре, портнихе, что живет со своей подругой Таней в соседнем доме. Но что я могу о ней знать, если уже давно там не живу. Он еще спросил меня, не удивлена ли я, что две подружки живут вместе в то время, как у Тани есть своя квартира. Такой странный вопрос. Да сейчас люди кучкуются, съезжаются, родственники или подруги сдают свое жилье ради экономии, чтобы было вообще на что жить. Ничего дурного или предосудительного в этом не вижу. Я так поняла, что бедный командировочный выпил крепко, да и увязался за девушками, как раз за Варей с подружкой, но спьяну перепутал их с моими жиличками, поднялся к ним… Получается, что они его до этого и не знали, хотя я предполагала, что там какой-то серьезный мотив, ну, типа там мести, короче, думала, что это убийство связано с прошлым девчонок. А он, выходит, просто приставал к ним, может, вел себя так грубо, что одна из них шарахнула его по голове бутылкой. Да, я что звоню-то! Понимаешь, может быть, он не сразу умер, Горевой этот. Ты же видела труп, не помнишь, вернее, ты не видела, то место, где ему разбили голову, не было обработано йодом?

– Тоня! Что за вопрос?

– Ну, может, он оставался еще жив, и они пытались ему помочь, обработать рану йодом, перебинтовать…

– Нет, я ничего такого не видела, ни потеков йода, ни бинтов. А почему ты спрашиваешь? – Женя предположила, что Тоне хотелось, чтобы ее квартирантки не выглядели в ее глазах совсем уж пропащими. Бессердечными убийцами.

– Понимаешь, я вот сейчас здесь, в этой комнате. Внешне она выглядит прибранной. Сама же знаешь, Супонины убирались здесь. Но одна деталь показалась мне подозрительной. Открытый пузырек с йодом. И рядом старая рюмочка, в которой ватная палочка, знаешь, какая, да? Как если бы прижигали ранку… Я еще подумала, что если бы они решили обработать его рану на голове, то вообще вылили бы чуть ли не весь пузырек, а здесь – просто палочка, которую, может, пару раз окунули в йод. Причем этот пузырек куплен не так давно, в прошлом году. Вернее, его произвели в прошлом году, а срок хранения до 2022 года, понимаешь? Я просто хочу сказать, что это не я покупала. Тебе не кажется странным, что мои квартирантки в прошлом году купили йод?

– Да нет. Может, в прошлом году одна из сестер поранилась, может, порезала палец и постоянно делала себе перевязки… Не знаю. Но и странным назвать не могу. Это же просто йод!

– Ну и ладно. Просто я стала такая подозрительная. Надо срочно продавать эту комнату. Все-таки в ней было совершено убийство. Хоть бы мои соседи не помешали, расскажут еще потенциальному покупателю.

– Не спеши. Сама же говорила, что барак будут сносить. Просто запри ее и возвращайся домой. Вот тебе мой совет.

– Хорошо, я так и сделаю. А что у тебя-то, Женечка? Как ты там вообще? Подружилась?

– С Петром подружилась, он добрый. А вот Борис… Посмотрим… Ладно, Тоня, у меня второй звонок, кстати, это как раз Борис… Пока.

Борис приказал ей заказать побольше еды в ресторане, сказал, что будет Ребров. А потом в грубой форме спросил: «Сколько еще можно торчать в машине перед домом?»

От его тона настроение Жени испортилось окончательно. Не выходя из машины, она позвонила в ресторан и сделала заказ. И только после этого вышла из машины.

Первое, что ей бросилось в глаза, когда она вошла на кухню, это была большущая коробка на столе. Борис стоял у окна со стаканом в руке, вероятно, пил виски. Петр пытался кухонными ножницами вскрыть коробку.

– Женечка! – встретил он ее улыбкой. – Рад вас видеть! А я купил сервиз! Не «Лимож», конечно, но «Богемия». Рисунок сентиментальный, цветочки и бабочки, но мне сразу понравился. Поможете мне распаковать? А вон там на полу, видите? Пара сковородок, кастрюли и разные кухонные принадлежности – скалка, коврик для теста… А еще постельное белье и полотенца.

– Делать тебе нечего, Петя… – проворчал Борис, бросая косые взгляды то на брата, то на Женю.

Раздались шаги, в кухню вошел Ребров. Вежливо поздоровался с Женей. От него пахло мылом, судя по всему, он вернулся из ванной комнаты, где вымыл руки.

– Заказали? – строго спросил Борис Женю.

– Да. Заказала. И мясо, и рыбу, и салаты, и десерт. Но заказ привезут примерно через час-полтора.

– Что ж, посидим голодными, правда, Валера? А вы, моя дорогая домработница или как вас там, помощница по хозяйству, где были? Что принесли для нас в клювике?

– Боря, хватит уже разговаривать с Женей таким злобным тоном! Не видишь разве, она и без того расстроена. Что случилось, Женечка? – Петр подошел к Жене и похлопал ее по плечу. – Не обращайте на него внимания. И вообще, господа, хватит уже киснуть! Валера, это не относится к тебе, прости… Я все понимаю, то, что случилось с Вероникой и ее сестрой – страшная трагедия. Но надо жить! Понимаю, говорю банальности, но так уже много чего ужасного случилось, если постоянно думать об этом, то можно свихнуться! Нет, вы только посмотрите, что вообще кругом творится! Сначала убили этого бедного Горевого, затем застрелили этих несчастных девочек! Причем они все эти годы были несчастными, потому что сироты! И вообще, если разобраться, то в жизни нет никакой справедливости! Ведь если бы они родились в другой семье, то их жизнь могла бы сложиться иначе, благополучнее! И как же много зависит от того, кто у тебя родители, как тебя воспитывали, где ты учился, в какую среду попал во время учебы и так далее! Насколько я понял, мать девочек была женщиной пьющей. А ведь это тоже трагедия! Пьющая женщина – это настоящий ад для детей. Это голод и холод, господа, вот так! Ну и среда, конечно. Ты прости меня, Валера, но твоя Вероника так много всего пережила, как и ее сестра, что не приведи господь! В квартире наверняка были какие-то мужики, собутыльники матери, и девочки такого повидали… Потом смерть маленькой сестры, матери… Это же глубокая психологическая травма! Может, они и видели, знали, кто их убил, может, они были свидетельницами, и можете себе представить, как они боялись этого человека? И хорошо, что их взяла на воспитание тетя. Судя по всему, хорошая женщина. А если бы не она, то оказались бы девочки в приюте. Я все это для чего говорю? Что все, что с ними произошло, – как бы следствие, результат их прежней жизни, ждать от них, чтобы они были в полной мере адекватными, нельзя. Под адекватностью я имею в виду ощущение жизни, понимаете? Возможно, они все видели в черно-белых тонах…