Анна Долго – Красавица, чудовища и десерты (страница 3)

Я вошла в просторный зал дорогого ресторана; дурманящие запахи целого букета различных специй вскружил голову и призвали пробудиться чувству голода. Хрустальные люстры переливались и сверкали под потолком, ослепляя своим блеском и подчеркивая роскошь заведения. Посетители ресторана словно переступали временной порог и попадали на императорский бал конца девятнадцатого века. На полу лежал светлый паркет, столы из массивного дерева уверенно стояли на резных ножках, а мягкие стулья, оббитые гобеленом с порхающими по ткани нарисованными колибри, были выполнены под заказ в стиле модерн, модном в последние годы монархии.

Пройдя обеденную залу, я ворвалась на кухню, зная, что папа непременно окажется там. Даже будучи хозяином сети ресторанов в разных странах мира, он любил сам принимать участие в приготовлении блюд, делиться с подчиненными секретами мастерства и первым пробовать получившиеся шедевры. Больше всего усердия доставалось десертам. Папа считал, что правильно выбранное сладкое лакомство способно исправить даже самое плохое настроение и позволить забыть о любых трудностях в жизни.

– Как ты мог? – закричала я не своим голосом, словно внутри меня поселился демон ярости и использовал мое тело, как куклу, в своих играх.

Папа стоял, склонившись у стола, и взбивал сливки. Рядом с ним на тарелке возвышалась целая гора румяных блинов и миска с крупными ягодами клубники. От моего крика все работники кухни замерли, словно в одно мгновение окаменели, превратившись в статуи. Отец обернулся и растерянно посмотрел на меня. На его висках серебрилась седина, постепенно переходя в черные отросшие волосы, слегка завивающиеся на концах. Вокруг глаз скопились глубокие морщинки, пухлые губы сжались от досады и моего свирепого вида.

– Ли́са, что ты здесь делаешь? Почему не на занятиях? – спросил он, искусственно добавляя в свой голос металлические нотки.

Когда последняя сказанная им буква затихла, в помещении воцарилась тишина. Казалось, что даже шипящие сковороды убавили звук, чтобы не мешать разыгрывавшейся перед ними сцене.

– Ты выставил меня в дурном свете перед моими одноклассниками. Разве я этого заслужила? Я – единственная из нашей школы, кто не ходит на вечеринки и по клубам. Ты вспомни, когда в последний раз мне ставили оценку ниже пятерки по любому предмету? Зачем ты это сделал? Только потому, что я хочу сама выбирать свой путь и жить своей жизнью?

– Я волнуюсь за тебя, – слишком тихо и устало произнес он. – Не хочу, чтобы ты своим сумасбродством испортила себе жизнь. Мне достаточно брата, твоего дяди.

– Ты сам постоянно цепляешься к дяде Пете! Чем он-то тебе не угодил? Он свободный! Занимается тем, что любит, и никому не причиняет вреда. И его фотографии, между прочим, печатают самые известные журналы мира! Нет, ты и к нему вечно цепляешься! Для тебя все плохие, кто не делает так, как сказал ты!

– Конечно, его печатают все журналы мира. А много ли настолько безумных фотографов, способных залезть в берлогу к спящему медведю, чтобы сделать снимок? Или преследовать белую акулу до тех пор, пока та не раскроет пасть? А тот случай, в Австралии, когда его избил страус и он пролежал три месяца в больнице? Я даже не знаю, где он сейчас находится – на Крайнем Севере или в поисках того самого страуса, чтобы взять реванш. А он – мой младший брат, и я несу за него ответственность.

– За снимок открытой пасти акулы дядя получил премию «Хассельблад». Не слишком ли ты много ответственности на себя берешь? Дядя Петя – веселый, интересный, самостоятельный, обеспеченный и известный на весь мир. Он один играл со мной в детстве, потому, что тебе всегда было некогда. А мама занималась либо своей прической, либо садом. И в больнице, после драки со страусом, он встретил тетю Сесиль – свою настоящую любовь!

– Не смей плохо говорить о маме! Мы всегда старались окружить тебя заботой, при том, что мне приходилось работать как проклятому, чтобы ты ни в чем не нуждалась, а Оленька отказалась от любимой работы, о которой всегда мечтала, ради семьи. Твоя мама – талантливый ботаник, и сад – ее отдушина. А что касается твоего дяди, после тети Сесиль у него было много других теть и много другой настоящей любви за прошедшие два года. У Петра отношения с женщинами никогда не длились больше трех месяцев. Так что о тете Сесиль он забыл сразу после выхода из больницы. Ему тридцать два года, а он ведет себя, как инфантильный подросток. И я не хочу, чтобы моя единственная дочь пошла по его стопам. Ты – наследница всего, чего я добивался и создавал годами – и это не только привилегия, но и ответственность. Тебе же нравится прикладывать карту к терминалу и получать все, что ты хочешь? А деньги с неба не падают, их зарабатывают тяжелым трудом. Ты слишком избалована, Ли́са, и тебе пора взрослеть.

– То есть ты считаешь, что если я завишу от тебя материально, то у тебя есть право определять мою судьбу? А если я не хочу заниматься тем, что любишь ты? А если я это не люблю?

– А что ты любишь? Кроить трупы? А ты пробовала? Думаешь, что это романтично? Пересмотрела свои детективы? Надо было давно заблокировать тебе социальные сети, чтобы ты не смотрела своих недоразвитых блогеров.

– Ах, так ты еще и собираешься контролировать мои интересы! Нет, я этого не потерплю! Понял меня?

– Не смей разговаривать со мной в таком тоне! – вот теперь папа вышел из себя по-настоящему. От его удара по столу вверх брызнули взбитые сливки, оседая на блинах и клубнике пышным облачком. – Это ты должна понять, что пока ты живешь в моем доме, ешь купленную мною еду, носишь дорогую одежду, за которую заплатил я – ты будешь уважительно относится к моему мнению, и никакого своеволия я не потерплю!

– А я не потерплю такого деспотизма! – закричала я и тоже хлопнула по столу, перевернув миску с фаршем. – Я лучше буду жить на улице, чем выполнять чьи-то приказы. Это моя жизнь, и я имею право делать с ней все, что захочу!

В этот момент отец перестал контролировать себя окончательно и запустил в меня тарелкой с блинами, но я успела выбежать из кухни и опрометью бросилась на улицу, плюхнулась на кожаное сиденье «Кадиллака». Стало смешно от мысли, что сегодня вечером посетители ресторана не смогут полакомиться блинчиками со взбитыми сливками и клубникой. Анатолию был отдан приказ:

– А теперь домой!

Вызов был брошен! Слова сказаны! А я не тот человек, который отступает, испугавшись трудностей.

Но я была еще и тем человеком, который трудностей никогда не знал.

Входная дверь намеренно громко хлопнула. Я знала, что через минуту из зимнего сада выбежит мама.

– Что случилось, розочка моя? Почему личико насупила?

В мире цветов моя мама, несомненно, была бы эустомой – самым нежным цветком. В свои сорок лет она оставалась красивой и изящной женщиной, с длинными светлыми волосами, аккуратно уложенными в высокий конский хвост, и тонкой, девичьей фигуркой. И если благодаря папиной страсти к десертам, о которых приходилось слышать ежедневно, я ненавидела сладкое, то стараниями мамочки меня мутило от любой растительности.

– Твой муж меня окончательно выбесил! – вскрикнула я.

– Что же вы, как кошка с собакой? – всплеснула она руками, сделав лицо мученицы. – Милая, он же твой отец. Уступи ему хоть в чем-нибудь! Нельзя же все время против всего протестовать.

– Ни за что! Он меня куском хлеба и крышей над головой попрекает! Заблокировал мои карты и опозорил на всю школу! Уверена, что Янка уже обзвонила всех своих знакомых и рассказала им, что меня наказали. За что? За то, что я хочу жить своей жизнью? Да, как дядя Петя!

– Ох, ну, что же ты такое говоришь? Ты же у меня такая умница, как бес вселился, не иначе. Только папе такое не говори. Он остынет, ты остынешь, и все снова зацветет пышным цветом.

– Как же меня уже достали твои цветочные метафоры!

В этот момент хлопнула входная дверь, и, надо сказать, намного сильнее, чем когда это сделала я.

– А ну, не хами матери! – Папа не закричал – потому что кричат люди, человеческим голосом. Он зарычал, как обезумевший от ярости зверь. – Ты – избалованная, глупая девчонка, привыкшая только потреблять то, что для тебя приготовили!

– Отлично! – я закатила глаза. – Теперь пойдут кулинарные метафоры.

– Совсем стыд потеряла? Быстро в свою комнату, и сегодня останешься без ужина!

– Коленька, не надо так! – мама перешла на фальцет, жалостливо уставившись на мужа.

– Оленька, я тебя люблю, мой цветочек, ты знаешь – но твои постоянные уступки этой бесстыжей девчонке ее только портят. Сегодня же отключу интернет!

– Ах, так! – завопила я. – Только попробуй! И я разобью бабушкин сервиз!

– Ты мне угрожать будешь? – папины зрачки расширились, и казалось, что глазное яблоко сейчас вылезет наружу. – Скажи «спасибо», что я еще способен терпеть тебя в этом доме!

Мама села на диван и замычала, растирая виски́, что означало головную боль от происходящего.

Я топнула ногой и закричала в ответ на отца:

– А я могу и уйти, чтобы тебе не приходилось меня терпеть!

– Скатертью дорога! Проголодаешься – вернешься!

Я опрометью взбежала по лестнице в свою комнату, достала из гардеробной чемодан и принялась закидывать в него вещи. Чтобы затем вместе с ним гордо прошествовать мимо родителей ко входной двери.