Анна Долгарева – Я здесь не женщина, я фотоаппарат. Фронтовые дневники (страница 9)

Стояла весна, позиция была новая, и вопрос окопов и блиндажей стоял остро.

– Я тут скоро метро до Владикавказа вырою, – смеялся Алан, осетин. Это была его третья война.

Саша вёл нас запутанными траншеями и неожиданно остановился. Трава вверху дрожала от ветра, а он сказал:

– Тут мы на старых позициях углубляем. Ну то есть окопы тут были ещё во время Великой Отечественной войны. Представляешь, окопы наших прадедов? А сейчас здесь мы стоим.

Голос у него был негромкий, глухой. Лицо постоянно замотано в балаклаву. А в глазах всё равно проскальзывала хитринка. У меня осталась видеозапись, где мы просто стоим и болтаем, но ветер дует так, что совершенно не разобрать слов.

Показывал нам свежевырытый блиндаж:

– Блиндажик такой небольшой здесь, на трёх человек. И кот одноглазый, тоже осколком шибануло. Такие спартанские условия. Воду приносим, привозим… война войной, главное – манёвры. Если мины начали класть, а укрепление не очень – уходи, не надо залипать… Неопытные что делают? Упал в траншею, глаза закрыл, а надо уходить, надо уметь сохранить свою жизнь. Забрать чужую жизнь много ума не надо, ты попробуй свою сохранить.

Он погиб при обстреле вместе с осетином Аланом, не пережившим своей третьей войны.

Редкий, удивительный русский человек, ледяной какой-то бесстрашности, шесть лет войны ходивший вплотную со смертью, ближе других, и относившийся к ней с фаталистичным каким-то безразличием.

И ещё в нём была доброта. Не только та заботливость, которая обычно есть у хорошего командира к своим солдатам, а какая-то настоящая глубинная доброта, безошибочно проглядывавшая.

Зачем я это пишу? Я ведь общалась с ним всего-то два дня, и нет у меня рассказов о его боевых подвигах – что расскажешь о командире разведроты? То-то и оно, что «это нельзя писать», «а это вообще засекречено», «Ань, реально военная тайна». Что я могу о нём рассказать? Что он отлично организовал позицию, на которой я была, что его уважали солдаты, что он иногда, вопреки запрету на стрельбу, предпринимал лихие успешные контратаки. Что ещё я могу рассказать, кроме того, что он был добрый и бесстрашный, и из чистой стали – такие люди выиграли войну в 1945-м, и на них же держится донбасский фронт уже шесть лет.

Что я могу рассказать про осетина Алана, который погиб с ним? Что первую свою войну Алан застал ещё ребёнком, что приехал сюда добровольцем, что много смеялся и шутил, и ещё ему, конечно, не нравилось постоянно копать окопы, всё время язвил по этому поводу. Что был тощий и высокий, говорил с акцентом, шутливо жаловался.

Но я вот что не понимаю: когда гибнет какой-нибудь украинский солдат, поднимается шум, его вспоминают, обсуждают.

Зачем на нашей стороне стараются обставить все так, чтобы потери прошли максимально тихо?

Ну то есть, с одной стороны, существует такая позиция: дескать, чтобы не подорвать боевой дух солдат (чушь, солдаты всё равно всё знают, что происходит, а учитывая склонность командования замалчивать потери – ещё и преувеличивают масштаб плохого), чтобы не порадовался противник…

Но вот что важно: люди умирают во второй раз, когда о них забывают.

Когда я ехала на войну журналистом, я хотела, чтобы погибшие бойцы не умирали во второй раз. Мне кажется это очень важным.

Я хочу, чтобы остались не только две фотографии с косой чёрной полоской. Я хочу, чтобы вы тоже запомнили и представили: весна, окоп, дует ветер, и Саша в глухой балаклаве с автоматом, в карих глазах – искорки солнца, и осетин с большой лопатой, смеётся.

Пусть они будут вечно.

Диалоги «Призрака»

По окопам «Призрака» нас вёл человек, которого звали Ладога.

То есть вообще-то его звали Алексей, он был офицером ЛНР, в прошлом – бизнесменом в Ленинградской области, но теперь его звали Ладога. Он показывал нам блиндаж и хвастался:

– Вот эти все окопы и блиндажи мы сами вырыли. За месяц. Командование не верило, а мы вырыли. Мне ещё в мирной жизни копать много случалось, я археологией увлекался, нумизматикой. Ездил под Тверь на раскопки…

Здесь вряд ли был какой-то культурный пласт, в этом донбасском чернозёме разве что археологи будущего скажут потом когда-нибудь: какая тучная, многими телами удобренная земля.

Но блиндаж был хорош, уютен, застелен тростником.

Ладога принёс мне воды в большой железной кружке. Начало октября, но жарко было, как летом. Особенно в бронежилете. Я расстегнула бронежилет, сняла каску – до вражеских позиций оставалось целых полтора километра.

– А тебе вообще как в этом климате? – мрачно поинтересовалась я у Ладоги.

– Жарко, – рассмеялся он. – В пятнадцатом году я в последний раз был в Карелии. Мы тогда с друзьями заехали на мотоциклах – через Рускеалу…

– Не люблю Рускеалу, – ответила я. – Красиво, только туристов слишком много.

– Это места знать надо. Есть там братская могила русских и финских солдат, ещё с финской войны… Только туда, конечно, шесть километров по лесу ехать. В этом году, наверное, отпуск возьму. Соскучился по родине.

– А когда вообще с войны собираешься уходить?

– А у нас война? – засмеялись сразу все, кто собрался вокруг.

– Нет войны – некуда уходить, – повторил Ладога. – Вот когда это закончится, тогда и уйду.

– А я местный, мне вообще уходить некуда, – сказал молодой парень с полными губами и длинными ресницами.

Его зовут Игорь, позывного, считай, нет – так и называют Гариком.

– Я тут, в посёлке Донецком учился, в этой самой школе, которую разбомбили. Хорошая школа была.

Я спросила:

– А как твои одноклассники? Кто-нибудь тоже пошёл воевать?

– Не, в основном все либо в Россию, либо на Украину уехали, – тряхнул нестриженой головой Игорь. – Хотя один пошёл на украинскую сторону в артиллерию воевать. А его отец тут, в милиции. Вроде они друг от друга отказались.

– Гражданская война, – сказал Оскар. Это он привёз нас сюда, на позиции.

Я прохаживалась, выискивая, что бы ещё поймать в кадр, и увидела чёрно-белого котёнка.

– Ой, кошечка! – обрадовалась я.

Кошечка охотно запрыгнула на руки, потерлась носом о ладонь.

– Да, – сказал Оскар. – Надо бы вторую кошку завести, для второго блиндажа.

– Цыган уже договорился.

– Только взрослую кошку уже, не котёнка. Чтобы охотница была.

– Ну, если взрослую… А зачем взрослую? Мы Масяню мелкой взяли, и ничего, научилась быстро, мышей ловит только так.

– Зачем вторая кошка? – спросила я.

– Зима скоро, мыши полезут в блиндажи греться. Если кошка их ловить не будет, то мы с мышами и спать будем. Блиндажа у нас два, а кошка одна. Была другая, но умерла, когда котёнка рожала. Так она один раз ласку притащила, а второй раз вообще зайчонка. Настоящая хищница, – рассказал Ладога.

Мелкая хищница Масяня подставила пузо, чтоб погладили.

Вечером над позициями высыпался Млечный Путь, огромное звездное небо. Звезды были южные, крупные, яркие.

Оскар рассказал о психологических особенностях разных военных:

– Гаубичники – эти не привыкли, чтобы по ним били… Отработают с пятнадцати километров и укатятся. Миномётчики самые «отбитые», потому что для кучного огня им нужно поближе подобраться, и тогда по ним «ответка» идёт бешеная: лупят из «сапогов», из АГСов, из всего чего угодно. Но самое психологически тяжёлое – это когда по тебе из автомата начинают стрелять, потому что кажется, что тебя засекли. Если засекли – считай, всё, ты труп… А вот пехоте, наоборот, привычно, когда по ним из автомата бьют, зато когда из более тяжёлого – тут могут запаниковать.

Я погладила огромную немецкую овчарку по имени Бриг. Тот развалился на земле, задрав вверх лапы, и поскуливал от наслаждения. Дворняга поменьше, но тоже немаленькая, тихо подошла и уткнулась в меня носом.

– Это Шельма, – сказал мне кто-то из невидимых в темноте солдат.

– Грустная она какая-то, – ответила я.

– Она всегда грустная. Как её хозяева уехали на Украину в 2014 году и её бросили, так всё время грустная ходит. Оттого и толстая. Потому что когда грустит, сразу жрать начинает.

– Как я её понимаю, – вздохнула я.

– Если противник дальше, чем в трёхстах метрах, не стрелять! – проскрипел механический голос в рацию. – Не стрелять! Приказ поняли? Иначе со страшной силой покараю!

Два выстрела легли далеко, следующие три – ближе.

– Это «сто двадцатые», – сказал один из солдат.

– Нет, – возразил другой. – «Восемьдесят вторые», просто погода тихая, звук сильно разносится.

Очередная мина взорвалась совсем громко.

– «Сто двадцатая», – уверенно сказал первый.

Я почти заснула под этим огромным небом. К полуночи стрелять перестали, только стрекотали цикады…