Анна Долгарева – Я здесь не женщина, я фотоаппарат. Фронтовые дневники (страница 8)

Карлос в мирной жизни был журналистом, приехать на Донбасс решил после событий в Одессе. Его поддержала жена, в своё время участвовавшая в герилье.

Лаки приехал в самом начале 2014 года, успел вернуться в Испанию, немного посидеть там за терроризм, но был выпущен, когда поднялся шум в СМИ. Это испанца не остановило, и он снова приехал на Донбасс. Он антифашист, и когда увидел ролики с нацистскими маршами в Киеве, решил сражаться с этим.

С Эди мы не поняли друг друга. Вообще говоря, мой английский был чудовищным. Но заговорив с Немо, я как-то сразу вспомнила даже то, чего не знала, и записала с ним интервью.

Его звали Альберто, он был экономистом и известным левым активистом, а ещё успел выпустить несколько книг. Собственно говоря, это оказалась не первая его война: до этого он воевал в Югославии на стороне сербов.

– Мы просто отступали шаг за шагом к Белграду, а потом всё закончилось, – ёмко описал он эти события.

Ему тогда было двадцать лет, и он попросту приехал на машине из Италии в Сербию.

Он был воинствующим коммунистом, но считал, что коммунистические организации слишком пассивны. Впрочем, возможность мировой революции не отметал.

Как и многие, Немо занимался в основном рытьем окопов – такая странная тогда была война. Отношения с товарищами вне «Интербригады» не складывались. Его искренне считали чудаком, который бросил прекрасную жизнь и приехал в холод и грязь, чтобы менять мир. К тому же, мешал языковой барьер. По-русски он знал всего слов пятьдесят. Вообще все эти иностранцы русского практически не знали, вращаясь преимущественно в своей среде. От нормальной жизни он отказался: не ходил в кафе и рестораны, не брал отпуск. Немо считал, что эти вещи отвлекают от войны и политики, которой он продолжал заниматься, и что после них становится только грустнее.

И тем не менее Немо заражал своей уверенностью в победе. Мы сидели в располаге «Призрака», я судорожно вспоминала английский, и мне хотелось верить, что действительно, наступит перелом и скоро что-то изменит ситуацию. Правда, Немо это видел через путь 1917 года в России, но это и понятно было с его политическими взглядами.

Вскоре после выхода интервью я познакомилась с ещё одним итальянцем, на этот раз правым активистом. Его звали Андреа Палмери, он был футбольным фанатом – и он оказался полной противоположностью коммуниста Немо, ненавидевшего футбол. Андреа по-русски как раз говорил неплохо, успел повоевать в 2014-м, затем осел в Луганске. Он открывал итальянский центр, и на открытие его медийщики вытащили Немо, узнав, что в ЛНР есть ещё один иностранец.

Чуть не дошло до драки.

Мы виделись ещё несколько раз. На открытии того самого итальянского центра, с которого Немо довольно быстро ретировался и отправился гулять со мной по морозному Луганску, затем я ещё раз приезжала в «Призрак». Как ни удивительно, мы вели долгие беседы в «Телеграме». В реальности общение выходило более скомканным, а при переписке есть опция гугл-перевода речи собеседника. Он даже поделился со мной любимым стихотворением. Это было что-то из д’Аннунцио в переводе Ахматовой, который он специально нашёл.

Правда, в начале 2017 года началось обострение в Донецке, и я пропала со связи. Мне до сих пор жаль, что я так оборвала это общение: оно заставляло меня напрягать мозг, но было утешительным.

Насколько я знаю от общих знакомых, Немо через какое-то время вернулся в Рим, чтобы возобновить политическую борьбу подальше от морозного Донбасса. Вряд ли что-то заставило его вернуться. Когда началась СВО, уже не было командира Доброго, такого же последовательного коммуниста, как и Немо, не было «Интербригады», состоящей из иностранцев. Скорее всего, он так и пишет книги.

Тарпан

Я, когда к ним ехала, видела террикон. Красно-коричневый, весь изрезанный ветрами, – такой он был. И лицо у этого немолодого человека с очень светлыми глазами было – как террикон: загорелое, с рельефными, глубокими морщинами, делающими из него старика. Хотя ему вроде бы немного было – лет шестьдесят, что ли. Может, меньше.

Вокруг были цветущие абрикосы. Маленькие домики, такие хрупкие, так легко ломающиеся, если в них попадает снаряд: одни целые, заросшие цветами и зеленью, другие – схлопнувшиеся. И везде следы от осколков.

И этот человек-террикон. Смотрел он на меня насмешливо, мол, видали мы вас, столичных журналистов, которые приехали поснимать на передовую, пощёлкаете да уедете, ничего не поняв. И мне, в общем, нечего было ему возразить.

Его звали Тарпан.

– Почему Тарпан? – спросила я.

– Это конь такой дикий. Необузданный, – усмехнулся он. – Вот и я, как тот конь, бываю.

Он представился сотрудником правоохранительных органов, попросил не уточнять детали, дальше у меня сложились некоторые предположения о специфике его работы; но что ж – не хочет человек озвучивать их, значит, не хочет. Приехал в 2015 году из Москвы, служит в «Призраке» уже четыре года.

Быт вокруг солдатский – печка, на печке гречка, чай, дешёвые сигареты вминаются в пепельницу крепкими пальцами, окна крест-накрест заклеены скотчем, рядом развалилась овчарка.

– Бывает ли жалко врагов? – спрашиваю я, не зная, как подступиться к этому человеку с насмешливым светлым взглядом.

– Не думал, – пожимает плечами Тарпан. – Думать вредно человеку, который смотрит из окопа.

– А что тяжелее всего?

– Затишье. Затишье – это самое тяжёлое. Не могу понять, что дальше. Раньше, в 2015–2016 годах, было понятно. Сейчас это всё подзатянулось.

Несколько дней назад от него ушла – я так поняла, может, просто уехала – женщина. Москвичка. Она иногда приезжала к нему на несколько дней, готовила для солдат, жила – потом уезжала. Наверное, не выдержала неопределённости. А может, ещё приедет, снова будет здесь готовить, в маленьком домике, где стоит замазанная глиной печка.

– Что там о нас говорят в России? – спрашивает он.

– Вы так говорите – Россия, – отвечаю я. – При этом вы сам гражданин России, но для вас «мы» – это здесь. Да?

– Да! – внезапно кричит он.

Нагибается над столом, кричит, страшно кричит матом: Россия – это те, кто бросил его и его пацанов здесь, Россия – это те, кто поманил и обманул.

Лицо страшное, перекошенное, злое.

– А всё равно Россия – это мы, – устало добавляет он в конце этой горькой матерной тирады.

Я записываю в блокнот, так и не поняв, к чему он это сказал. Теперь я верю, что он бывает пугающим.

– Самое страшное, – говорит он, вбивая сигарету в пепельницу, – это приказ «не стрелять». Тяжёлый приказ.

Я уже много раз это слышала, много раз жаловались эти строгие люди в потёртом камуфляже: им тяжело даётся приказ «не стрелять».

Именно об этом приказе говорит человек с лицом, похожим на террикон.

– Нам запретили стрелять. Они подходят всё ближе и ближе, а мы ничего не можем сделать. У нас запрет открывать огонь. Если враг не подходит ближе трёхсот метров – нам нельзя стрелять.

Включается рация:

– Сработала растяжка, – говорит голос в рации, дальше называются непонятные координаты и цифры.

– Растяжка сработала – это что значит? – спрашиваю я.

– Это значит, кто-то там ходит, – объясняет Тарпан. – Может, заяц или косуля, а может и нет.

Замолкает.

– А они, – мотает головой куда-то в сторону, видимо, врага, – они за последнее время продвинулись метров на пятьсот. Неподалёку, на железнодорожной насыпи, готовят три прохода для тяжёлой техники.

Разрешения на огонь всё ещё не дают.

– Многие тут уже расслабились. Привыкли к войне. Оно и понятно: каждый день всё летит. Непростреливаемых мест нет, кроме окопов кое-где. Поэтому мы копаем. Копаем и копаем, всё время копаем. Стрелять запрещают – остаётся копать.

Он объясняет, что здесь тяжело. У бойцов батальона территориальной обороны нет ротации, они постоянно на передовой. Три выходных в месяц – вот и всё.

Я спрашиваю: если всё так безнадёжно – не проще ли уехать? Он-то не местный, ему есть куда возвращаться. Не возникала такая мысль, спрашиваю.

Отвечает его товарищ:

– А уйдём – и здесь будет концлагерь. Местным жителям украинские войска всё припомнят.

Тарпан кивает.

– Я не собираюсь уходить на отдых.

Помолчав, добавляет:

– Но у людей есть предел прочности.

Негр

Саша Негр был командиром роты разведки.

Сам он, когда мы встретились, строго предупредил, чтобы я нигде не показывала его лицо и не называла позывного.

Лицо – потому что родственники на Украине.

Позывной – из соображений безопасности.

– А то мало ли, – строго говорил он. – Придёт кто-нибудь, спросит: «Такой-то здесь?» Ребята решат, что раз позывной знает, то это свой. А это может быть враг, прочитавший твою статью.

Он вообще был очень предусмотрительный. А строгость с него свалилась очень быстро почему-то.

– Я вам покажу позицию, с неё до укропов совсем рукой подать, флаг видно, – заговорщицки говорил он, когда вёз нас к себе на базу. Там выдал камуфляж, чтобы переодеться – и увёз. Поднимались в гору, на позицию, мы по простреливаемой тропинке.

– Идём метрах в десяти друг от друга – если мина прилетит, то осколками не всех покрошит, – спокойно распорядился он. – Если что, у меня ИПП вот в этом кармане.

ИПП – это индивидуальный перевязочный пакет. Я, помню, тогда вздрогнула от того, как спокойно этот человек относится к перспективе возможной гибели, она ведь глупая была бы гибель – шёл показывать журналистам позицию, да не дошёл. Но мы дошли спокойно, нас не обстреляли. Саша выговаривал своим за то, что недостаточно глубоко роют окопы.