К вечеру раздались автоматные очереди со стороны ВСУ, и к панк-хате пришёл большой ёж. Ёж вызвал свою долю эмоций, плотный дядька с позывным Матрос позировал с ним перед моей камерой, но автоматные очереди пробудили у «патриотовцев» ещё больший энтузиазм. В те годы открывать огонь можно было только в ответку. Так что сибиряк с позывным Алей пошёл к пулемёту ДШК и начал целиться. Не выцелил никого, но пару очередей выпустил. Отвёл, так сказать, душу.
Ещё на одной стене была приклеена скотчем открытая книжка, тоненькая, затрёпанная. Она была открыта с одной стороны на стихотворении Ахматовой «Мужество», с другой – на стихотворении Друниной «Все грущу о шинели…».
Высокий пафос и беззаботность соседствовали у них.
Спустя полгода Матрос остался без глаза, а ещё одному парню оторвало ногу. У них была война, в двухстах метрах и только в ответ на чужие выстрелы. Просто мне повезло приехать в тихий день и послушать про сорок козлов, которые перешли границу.
Когда я вернулась домой через сутки, то обнаружила, что случайно закрыла дверь в ванну, где стоял лоток кота.
Кот справился и нашёл компромиссное решение между зовом природы и привычкой не гадить где попало. Он назначил лотком мою сумку и честно ходил исключительно туда. Сумка была любимая, но кота я похвалила.
Вообще, с котом мы жили очень дружно. Он начинал плакать, когда я выходила за дверь, и каждый поход в магазин превращался в трагедию. В конечном итоге я стала ходить в магазин с котом на плечах. Шлейку он не признавал, а путешествовать у меня в качестве воротника соглашался. Мы стали звездой двух магазинов. В одном продавалась еда, в другом – дешёвое белорусское вино, которое я употребляла по вечерам. Никогда – ни раньше, ни позже – мне не приходилось пить вино стоимостью 140 рублей за бутылку. Но зарплата у меня составляла около 12 тысяч, а душа просила праздника.
По вечерам, в комендантский час, наступавший после 11 вечера, я пила белорусское вино, слушала звуки взрывов и прикидывала, придётся ли мне выезжать на обстрел, и если да, то далеко ли он произошёл. Машины у меня, естественно, не было, на такси за 12 тысяч в месяц тоже особо не пораскатываешь, оставался общественный транспорт и ноги. Учитывая, что Донецк я не особо хорошо знала, а 2GIS там, закономерно, не работал, очень часто я до обстрела попросту не добиралась.
Из развлечений у меня был верёвочный парк в нескольких автобусных остановках от меня – в центре Донецка.
Осенью 2016 года я подружилась с Мурзом.
Мурз был уникальным человеком. На тот момент он не служил и занимался гуманитаркой. Уже не помню, как он попал в мою квартирку-студию: скорее всего, бросил клич в Сети с вопросом, где может переночевать, и я отозвалась. У меня, правда, не было второй кровати, так что Мурзу достался коротенький диванчик, с которого он среди ночи упал-таки. В первый же вечер знакомства он рассказал мне, как впервые приехал на Донбасс.
Итак, снарядившись двумя рюкзаками, он отправился к Стрелкову, с которым успел списаться, высадился в Ростове, доехал до границы и отправился в путь. В сумерках он перешёл границу и пошёл в направлении Луганской Народной Республики. Дело в том, что от границы ЛНР до ближайшего города намного ближе, чем от границы ДНР: тридцать километров до Луганска против сотни до Донецка. На такси доехал до города Антрацита, потому что думал, что город удерживается силами, союзными Стрелкову. Но он удерживался атаманом Козицыным, мутным типом, который развёл довольно своеобразные порядки.
Так что, когда Мурз пришёл к зданию горадминистрации и попросил отправить его на передовую в Славянск, к нему отнеслись сначала с воодушевлением, а потом бросили в подвал. Его сочли шпионом. Допрашивали, кто с ним шёл вторым, – видимо, из-за того, что запасливый Мурз нёс сразу два рюкзака с вещами, которые могут пригодиться на войне. Мурза подвесили к оконной решётке, приковав наручниками, так что он повис на руках, и прекратили эту пытку только через несколько суток, когда кисти были уже на грани некроза.
В итоге его с наволочкой на голове вывезли на границу с Россией, посадили на берегу реки и оставили. Так его с наволочкой и обнаружили российские погранцы. Искалеченные руки заживали долго. Другой бы после этого зарёкся ходить на войну. Но к концу лета Мурз решил, что он уже достаточно восстановился, и снова отправился на войну, на этот раз в танковый батальон «Август». Там он воевал под Дебальцево и только после Минских отправился на гражданку долечиваться. Когда мы с ним встретились, он был счастливо женат и возил гуманитарные грузы в ДНР.
Дальнейшую историю Мурза, как я полагаю, знают многие, кто имеет отношение к этой войне. К 2019 году он развёлся и уехал воевать в батальон «Призрак», командиром которого был его старый друг Лёша Добрый. Пока Добрый был рядом, Мурз, невзирая на свой обычный пессимизм, оставался вполне бодр, несмотря на те нечеловеческие нагрузки, которые ему приходилось переносить: решая текущие военные задачи и закрывая гуманитарные заявки, он спал по четыре часа в день и существовал на диком количестве энергетиков и колы. Но в 2020 году Добрый разбился в автокатастрофе и Мурз остался один.
Он покончил с собой 21 февраля 2024 года, когда командование потребовало от него удалить из телеграм-канала пост о потерях русских солдат в Авдеевке. Для кого-то эта причина может показаться странной, но Мурз вёл свой бой не только в реальности, но и в Сети, публикуя неудобную и неприятную правду. Он решил, что больше ничего не может изменить, и застрелился. Из пулемёта, который лежал у него в комнате.
Но тогда мы не могли ни о чём таком подумать. Мурз пил мой кофе, складывался вдвое на диванчике, за окном погромыхивала донецкая ночь, и всё ещё было впереди.
«Мишеньку моего убили»
В январе 2017 года я ехала автобусом Луганск – Кировск. Я тогда полностью вросла в местный быт, снимала квартиру с бабушкиным ремонтом, передвигалась на скрипящих медленных автобусах – мне далеко было до «федералов», журналистов с личными авто и проживанием в гостиницах. Я ехала к Доброму, чтобы сделать давно обещанное интервью. По дороге на Кировск автобус притормозил у поворота на Славяносербск, один человек вышел. Автобус поехал дальше. Когда я приехала, узнала, что отца этого человека убили. Мы с Добрым поехали на место.
Михаил Кондратьевич, пенсионер 1950 года рождения, поехал на своей старенькой «Ниве» подобрать с автобусной остановки сына.
Сын подошёл к машине, открыл дверь и забросил туда сумки. В этот момент в машину прилетела ПТУР.
С места убийства просматривалась зелёнка, иначе говоря, лесонасаждения, где располагалась 14-я бригада ВСУ и входящий в неё тербат «Волынь».
Снаряд прилетел именно с той стороны: автомобиль стоял задом к зелёнке, и попадание тоже сзади. ПТУР прилетела старенькой «Ниве» в багажник. Сына отбросило взрывной волной, контузия. Ему очень повезло, потому что сесть в машину он не успел. А машина загорелась сразу, занялся топливный бак. Выйти Михаил Кондратьевич не смог. Сгорел заживо.
Не сразу было понятно, что эта чёрная бесформенная масса была живым человеком. Выделялись только зубы.
Жена, плачущая старушка, объяснила, что он ездил по этой дороге каждый день. На этой машине.
Она говорила:
– Если они смотрят, наблюдают, кто здесь ездит, так, наверное же, знали уже?
Она спрашивала у приехавших сотрудников ОБСЕ:
– Почему они стреляют? Почему вы не можете это прекратить?
Приносивший женщине соболезнования мужчина в униформе ОБСЕ тихо отвечал:
– Понимаете, ну мы не можем на них повлиять. Мы приезжаем – они перестают стрелять. Мы уезжаем – они стреляют за нашими спинами.
К телу сначала нельзя было подойти, потому что обстрел продолжался. Затем сотрудники ОБСЕ по телефону договаривались с командованием ВСУ, чтобы те дали им «зелёный коридор».
Не сразу дали. Долго стояли, кому-то звонили, а плачущая старушка всё спрашивала:
– Когда мне можно будет к нему пройти уже?
И звонила:
– Лена! Лена, это Таня! Мишеньку моего убили! Сгорел Миша. Я жива, Лена…
Она тогда ещё не видела это жуткое обуглившееся тело.
Другая женщина курила и говорила тихо и зло:
– Суки. Такая у них трагедия, когда их солдаты погибают. А наших детей, значит, убивать можно? Нас можно убивать, да? По мирным стрелять? Им нормально?!
И худенькая злая дочка кричала:
– Что вы тут с фотоаппаратом ходите? Потом напишете, что мы тут, сепаратисты, сами себя обстреляли, да?!
И сын сидел на корточках, обхватив голову руками, и курил.
Людмила Сергеевна
К зиме 2017 года ситуация в Донецке обострилась. ВСУ полезли в атаку со стороны Авдеевской промзоны. То и дело летело по домам Киевского и Куйбышевского районов, которые выходили на ту сторону Донецка. Не успевала я приехать с одного обстрела и съесть горячего борща в «Легенде» – так называлось кафе, где собирались все военкоры ещё с лета 2014 года, – как приходилось ехать на новый.
Перед глазами пестрели кадры, кадры, кадры. Прилёты, выбитые окна, покалеченные дома. Людей тогда на улицах не было. Люди прятались в подвалах.
Мы с моим коллегой Сергеем Белоусом были на одном из этих выездов, когда нам позвонили и сообщили, что буквально в километре был прилёт. Поскольку мы уже отсняли всё необходимое, мы порулили в указанное нам место.
