Анна Долгарева – Из осажденного десятилетия (страница 19)
цепенею,
пою,
живу.
Я ХОЧУ ДОМОЙ
Я хочу домой.
Я очень хочу домой!
Там – потрескавшийся асфальт и пух,
летящий над головой,
там – зелёные лавочки, где бабушкам можно присесть,
там – панельный дом двадцать шесть,
рыжеватый, выгоревший, усталый,
в доме – фиолетовое одеяло
и большая плюшевая гусеница Мурзик. И летний зной.
Я хочу домой.
Я очень хочу домой.
* * *
Маленькая девочка сидит у стены,
у неё в груди – колючая ржавая железяка,
маленькая девочка сидит у стены,
не шевелится, не говорит, глаза у неё темны,
да не трожь её, неживая всяко.
Маленькая девочка сидит у стены.
Маленькой девочке в августе двадцать пять.
У неё от таблеток – цветные объёмные сны,
в которых она всегда умеет летать.
Маленькая девочка сидит у стены,
маленькая девочка уткнулась в колени.
У неё – четыре работы и две войны,
в которых она ничего не изменит.
Пахнет так, как будто яблоко здесь гниёт.
День июньский от зноя течёт и мается.
Девочка сидит. Железо в груди у неё
колется, болит и не вынимается.
* * *
Я хочу домой, говорю. И можно бы взять билет,
доехать – пятьсот километров и ночь в дороге.
Но я сижу у стенки, не выключая свет,
подтянув к подбородку ноги.
Я до сих пор не люблю темноту. Рука сведена.
Воспоминанья кусают, едва лишь копнуты.
Мама, почему, когда я плачу одна,
ты не придёшь из соседней комнаты?
* * *
Я хочу домой, я очень хочу домой,
там такой троллейбус рогатый ходит, смешной,
рядом с домом – вишенка, посаженная мной.
Крышки погребов (прыгнешь – и гулкий звон),
распадается связь времён,
шестьсот двадцатый микрорайон
летом сочен и ярко-зелён.
Серые головы одуванчиков – дунешь, и полетят.
Дома – мама, папа и брат.
Вкусно пахнет жареная картошка.
Тошно мне, Господи, тошно, как же мне тошно.
* * *
Дома нет для тех, у кого железо в груди
(прозвучало так, словно – «бога нет»).
Потому что кто с раной своей – тот всегда один,
даже если его любит весь белый свет.
Потому что такую дырку – не починить,
и колючее, ржавое, острое – не убрать,
потому-то пуповиною вьётся нить
(даже если тебе в августе двадцать пять)
в то кошмарное, детское, когда ты плачешь одна,