Анна Долгарева – Хроники внутреннего сгорания (страница 15)
спасают планеты и разбивают блюдца,
ссорятся из-за давно скончавшихся революций,
идут под дождем, от неба не пряча лица.
— Послушай, а нам далеко? — Да еще немного.
Судьба рассчитана точно, до взгляда, до вдоха.
Медленно мелют мельницы Господа Бога,
перемалывая,
перемалывая все до конца.
Забывают друг друга; живут и не знают родин,
ты впряжен в строку, подписался и несвободен.
А потом судьба приходит к ним и уводит.
Далеко-далеко.
А иначе нельзя.
Нельзя.
Неизвестно куда — в ад ли, в небо или в вериги,
но, конечно, надейся, что просто в другие книги.
Посмотри: уходят, в темноту, в далекие блики,
и по голому льду, как будто летя, скользят.
СВЯЗНОЙ
говорю: прием; прием, говорю, как слышно,
а на линии треск и хрип, и опять молчат,
только след от слов змеится дорожкой лыжной,
убегает в высокого неба сухой квадрат.
я с восьми утра на связи, я жду ответа,
говорю: я земля, земля вызывает сокола,
а на линии только хрипы, как будто где-то
астматичный гэбэшник с трубкой присоседился около.
может быть, он и вправду есть — опершись на руку,
слушает, как уходят в пустоту мои позывные
думает: хоть бы кто-то ответил, такая скука —
сухая равномерность однообразного стука
и сигналов изможденная аритмия.
и который месяц,
который месяц одно и то же,
это будто рыба бьется о голый лед,
но если они погибли, то я все равно не должен
но если я замолчу, то кто же их позовет.
может быть, мне ответят — через десять лет, через двадцать,
через хрипы в трубке пробьется: земля, прием.
я с восьми утра на связи, я жду,
и слова ложатся
на мохнатый от пыли стол, и блестят на нем.
Уходи от своего одиночества, путай следы,
не указанными на карте тропками на болоте,
обрывай свой запах, уходя по теченью воды,
километра три по реке — и оно в пролете.
Но когда ты разложишь палатку, зажжешь костер
и глотнешь из фляги немного холодного спирта,
ты опять почувствуешь, как небосвод остер,
как бесконечно дорога твоя разбита.
И шуршат кусты, но нет никого в кустах,
это ветер бродит нехоженными лесами.
Ты сжимаешь руку в кулак; подступает страх
и играет на шее теплыми волосами.
Догоняет, сволочь. Переночуй — четыре часа.
Больше нельзя. И двигай по бездорожью.
Чтобы ночью оно находило тебя по лесам
и туманило твой небосвод неприкаянной дрожью.
Пахнет пылью, гвоздикой, и еще какими-то каплями, в холодильнике пусто и не включается свет. Солнце смотрит в форточку воспаленными глазами закатными, жалко что не проветрить — ветра на улице нет.
Санчо Панса и сам на пенсии сколько лет.
Только как же жалко глядеть на этого, тощего, и глаза виноватые, синие, и под пледом — словно пусто. Ничего-то в них нету общего. Санчо смотрит в окно, в узор решеточных клеток.
Доживи, говорит, господин мой, хотя б до лета.
Там весна, и такое небо, понимаешь, синее, под ногами, конечно, раскисло, но суть в другом. В этом всем такая конечность невыносимая, подступает к горлу, как снежный колючий ком. Посмотреть бы тебе, господин мой, хотя б глазком.
Посмотреть бы тебе, господин, как большими зайцами скачут по небу белопушистые облака.
Он еще улыбается,