Анна Добросмыслина – Тени над Черной речкой (страница 2)

Слова повторились эхом, затихая, растворяясь в гулкой пустоте подпола.

Стало жутко до тошноты. Воздух в спальне внезапно изменился. Теперь он густо пах речкой. Но не свежей, летней, а той, из далекого детства – той особой, удушающей смесью цветущей тины, протухшей на солнце рыбы и чего-то древнего, илистого, что тысячелетиями лежало на дне.

Алексей отшатнулся к двери, судорожно хватая ртом этот тяжелый, мертвый воздух. Его рука на ощупь нашла выключатель. Он щелкнул им.

Ничего. Он щелкнул снова, снова, отчаянно, безнадежно.

Свет погас. Во всем доме. И за окном, в кромешной тьме, завыл ветер, будто отвечая тому голосу из-под пола. Он остался один в абсолютной черноте, в доме, полном необъяснимых знаков, с запиской от мертвой матери в руке и с леденящим душу ощущением, что он здесь не один, и его ждали. С опозданием в три дня.

Глава 3. Два Берега Жизни

Детство Алексея прошло в селе Ревин Хутор, прилепившемся к берегу Черной речки, словно ласточкино гнездо к глиняному обрыву. Это был мир простых радостей и незамысловатых забот, мир, пропитанный запахом сена, парного молока и дыма из печных труб.

Дом их был старым, деревянным, с покосившимся забором и большим садом, где по весне гудели пчелы, собирая сладкий нектар. Лето Алексей проводил на речке, пропадая там с утра до вечера. Он учился у отца премудростям рыбалки, плавал, строил плоты из бревен и мечтал о дальних странствиях. Зимой катался на санках с крутого берега, играл в снежки с соседскими ребятишками и слушал сказки, которые рассказывала ему бабушка долгими зимними вечерами.

Отец, Семен Гордеев был мужиком немногословным, он учил сына косить траву, колоть дрова и, конечно, любить реку. Мать, добрая и заботливая, пекла вкуснейшие пироги, а долгими вечерами пела грустные песни о любви и разлуке.

Алеша любил свой дом, свою семью, свое село. Он чувствовал себя частью этого мира, частью этой земли. Но однажды все изменилось.

В тот злополучный день они с отцом отправились на рыбалку, на их любимое место на Черной речке. День выдался ясным и теплым, и Семен предвкушал хороший улов. Они расположились на берегу, закинули удочки и стали ждать.

Клев был отличный. Сначала клевало у отца, а потом повезло и Алеше. Он почувствовал сильный рывок и, затаив дыхание, начал вытягивать леску. Рыба была крупная, и мальчик, увлекшись борьбой, совсем забыл об осторожности. Он подался вперед, пытаясь лучше рассмотреть свою добычу, и внезапно потерял равновесие. Берег был скользким от влажной травы, и Леша, не удержавшись, упал в воду.

Он не умел хорошо плавать, и течение быстро понесло его вглубь. Он барахтался в воде, кричал о помощи, но река, казалось, заглушала его крики. Мальчик чувствовал, как силы покидают его, как вода заполняет его легкие.

В последний момент, когда он уже почти потерял сознание, он увидел отца, бросившегося к нему на помощь. Отец схватил его за руку и вытащил на берег, но Леша уже наглотался воды и был без сознания.

Отец долго тряс его, пытаясь привести в чувство, и, наконец, Алеша открыл глаза. Он кашлял и задыхался, но был жив.

Мать, узнав о случившемся, пришла в ужас. Она обвинила отца в том, что он не уследил за сыном, и заявила, что больше не может жить в страхе за его жизнь. Она кричала, что им нужно уехать из села, подальше от этой страшной реки, подальше от опасности.

В конце концов она уговорила отца отпустить её с Алешей в Москву, к её сестре. Она убедила, что ради будущего сына, он должен позволить ей увезти его в город, где у Алеши будут возможности получить хорошее образование и выбиться в люди. Отец долго сопротивлялся, не хотел покидать родные места, и не хотел разлучаться с сыном. Но он видел страх в глазах жены и понял, что для ее душевного спокойствия нужно отпустить их.

Так Алексей оказался в Москве, огромном, шумном, чужом городе. Они поселились в маленькой комнате в коммунальной квартире, вдали от центра. Вокруг были незнакомые люди, незнакомые улицы, незнакомые запахи. Матери приходилось работать на двух работах, чтобы прокормить их.

Алексей пошел в школу. Учиться было трудно, он отставал от других учеников. Ему не хватало воздуха, простора, свободы. Он тосковал по простой сельской жизни, по речке, по отцу. Он часто писал ему письма, рассказывая о своей жизни в Москве. Но в ответ получал лишь короткие, скупые строки, полные тоски и одиночества.

Потом он часто вспоминал тот случай на Черной речке. Он чувствовал вину перед отцом, которого оставил одного, в этом глухом селе. Он понимал, что его спасение разделило его семью, оставило глубокую рану в сердце отца. И то, что он так жадно тянулся к реке и именно она едва не погубила его, казалось злой иронией судьбы.

В Москве он стал совсем другим. Более замкнутым, более осторожным, более серьезным. Он перестал мечтать о приключениях, перестал верить в сказки. Он стал реалистом, прагматиком, человеком, знающим цену жизни.

Москва дала ему образование, возможности, перспективы. Но она отняла у него детство, отняла его связь с природой, отняла его отца. Он стал москвичом, но в душе навсегда остался сельским мальчишкой, тоскующим по Черной речке и родному дому. И эта тоска преследовала его.

Глава 4. Сны о Реке

Ночь в душной московской коммуналке была для Алексея не временем отдыха, а ежевечерним испытанием. Днем оглушительный гул мегаполиса – грохот метро, гул машин, навязчивая музыка из соседских окон – заглушал тоску, глухую и ноющую, как больной зуб. Он мог отвлечься учебой, суетой, искусственным светом неоновых вывеск. Но ночью, когда город затихал, притворяясь спящим, наступал ее час. Тишина становилась звенящей, и в ней просыпалась память. Не светлая, а та, что пряталась на самом дне, пропитанная запахом влажной земли, ивовой коры и тины.

И тогда приходили сны. Вернее, один и тот же сон, который с каждым разом становился все подробнее, все реальнее, все безжалостнее.

Сначала река являлась ему такой, какой он помнил ее в самые счастливые дни детства: ласковой, игривой, искрящейся под июльским солнцем. Во сне он снова был маленьким Лёшкой, с босыми ногами, потемневшими от загара. Он бежал по нагретому песку, чувствуя, как каждый шаг отпечатывается на мягкой поверхности, и с разбегу плюхался в прохладную, чистую воду. Она обнимала его, шептала что-то доброе на ухо пузырьками воздуха. Он нырял, открывал глаза и видел сквозь янтарную толщу солнечные лучи, играющие на стайках юрких пескарей. На берегу сидел отец, с удочкой в руках, его спокойная, надежная фигура была такой же неотъемлемой частью пейзажа, как старая ива, склонившаяся над водой. Он смеялся, и его смех был самым естественным звуком на свете. Это был сон-воспоминание, сон-убежище.

Но идиллия длилась недолго. Солнце всегда садилось слишком быстро в этом сне. Небо на западе заливалось багровым, тревожным закатом, и вода мгновенно темнела, становясь из прозрачной сначала серой, затем густо-синей, и, наконец, черной, как деготь. Ее поверхность переставала быть гладкой – она начинала бурлить и клокотать, как вода в котле, выпуская пузыри болотного газа с запахом тления. Ласковая речка превращалась в зловещий, живой организм.

И тогда начинался главный кошмар. Он снова тонул. Не просто падал в воду, а его затягивало воронкой, с непреодолимой силой. Он чувствовал леденящий, парализующий холод, который обжигал кожу хуже огня. Вода, тяжелая и густая, как сироп, с силой врывалась в рот, в нос, заполняла легкие. Он видел, как с берега, с лицом, искаженным ужасом, бросается в воду отец. Он плыл, его сильные руки рассекали темную воду, он был уже совсем близко, их пальцы почти соприкасались… И в этот миг что-то огромное и невидимое утягивало отца вглубь, под коряги, в темноту. Исчезал последний лучик надежды. Алексей оставался один в ледяной пустоте, а его самого тянули вниз чьи-то цепкие, скользкие руки, обвивавшие его ноги, как водоросли.

Во сне река обретала голос. Это не был шепот – это был гул, идущий из самой ее толщи, низкий, вибрационный, от которого дрожали кости.

«Предатель… Беглец… Ты оставил его… Ты оставил меня…»– нашептывали, вернее, нагнетали в его сознание воды. Она обвиняла его в смерти отца, в том, что он сбежал, забыл, предал память, предал саму землю.

Иногда сквозь толщу мутной воды проступал лик. Женщина. Она выходила из глубины, мертвенно-бледная, с кожей, отливающей перламутром мертвой рыбы. Волосы, темные как водоросли, облепляли ее лицо и плечи, струясь по телу. Она была одновременно прекрасной и чудовищной. Ее глаза, огромные и бездонные, горели холодным, фосфоресцирующим светом. Она не говорила, а лишь смотрела, и в этом взгляде была вековая тоска и бесконечная жадность. Она медленно протягивала к нему руку с длинными, синими ногтями, и во сне Алексей чувствовал непреодолимое желание сделать шаг навстречу, обрести наконец покой в ее ледяных объятиях. Это желание пугало его больше самого утопления.

Ему снились и другие обитатели. Тени, плывущие в глубине. Лица утопленников, раздутые и бесформенные, с выцветшими, выеденными водой глазами. Они медленно кружили в подводном танце, их рты были открыты в беззвучном крике, а руки в немом отчаянии тянулись к нему, к живому, умоляя о помощи, которую он не мог оказать. Он был всего лишь мальчишкой, беспомощным перед лицом древней, равнодушной стихии.