Анна Дэй – Они мечтали жить (страница 9)
Мы сидели за длинным деревянным столом на кухне, которая пряталась за лавкой, в самом конце дома, где стоял аромат выпечки из печи, чабреца и ещё чего-то домашнего. Я молча нарезала салат, пока Дора хлопотала у печи, то помешивая овощное рагу в тяжёлом чугунке, то подавая мне щепотки специй и пучки трав, чтобы я добавляла их в миску. И одновременно рассказывала бабушке о нашей встрече – сбивчиво и эмоционально, размахивая ложкой так, что капли рагу летели на пол.
Нэнн слушала молча, стоя у полукруглой каменной печи и прихрамывая при каждом шаге. Седые волосы были собраны в пучок на затылке, руки – в тёмных пятнах, а глубокие морщины были похожи на старую кору. Но из-под полукруглых очков глаза, такие же, как у Доры, смотрели на меня цепко и изучающе.
– Так, говоришь, ничего не помнишь о своей жизни? – обратилась она ко мне, и голос у неё оказался низким, чуть хрипловатым, но твёрдым. Её глаза смотрели куда-то внутрь меня, словно в душу.
– Всё верно, – ответила я, откладывая нож и вытирая руки о тряпицу.
Мне было крайне неловко. Я понимала их любопытство, осознавала, что с их стороны нормально расспрашивать о жизни незнакомку, появившуюся в их доме. Но быть тем самым незнакомцем, который даже сам о себе ничего не знает или не может рассказать правду, ощущалось более чем странно. Словно они сейчас заглянут в мою душу и увидят, что там ничего нет, кроме лжи и пустоты.
– Ба, – вмешалась Дора, отставляя чугунок в сторону. – Может, не стоит так наседать? Дай ей время.
– Эльф в нашем доме, а ты предлагаешь не задавать ей вопросы? – Нэнн даже руками всплеснула, и в этом жесте было столько искреннего возмущения, что мне стало крайне неловко находиться в их доме.
Она повернулась ко мне, уперев руки в бока, но тут же замерла, склонив голову набок, с помутневшим взглядом, и вдруг забормотала, будто обращаясь к пустоте:
«Чужая кровь бежит по жилам,
Вторая жизнь дана по силам,
Водой гонимая отрава,
Скрывает мощь былого нрава.»
Я замерла, не зная, что на это ответить. Нэнн моргнула, помотала головой, прогоняя наваждение, и снова посмотрела на меня уже острее.
– И что ты тогда помнишь?
Две пары одинаковых глаз уставились на меня в упор. Я сглотнула. Рассказывать им историю своего волшебного перевоплощения из одного тела в другое, про смерть в том мире и девушку в воде? Я же не идиотка. В лучшем случае, они решат, что у меня тоже «не все дома», и выставят вон.
– Только имя, – сказала я медленно. – И то, как чуть не утонула, ну и всё, что было после. Дора уже об этом рассказала.
Я хотела пожать плечами для убедительности, но вместо этого меня передёрнуло. Пришлось моргнуть несколько раз, чтобы прогнать странное ощущение. Видимо, эта реакция сработала лучше любого наигранного жеста. Нэнн громко хмыкнула, но взгляд её смягчился, и в нём появилось что-то похожее на понимание.
– Чужая кровь… чужая смерть, да и не смерть вовсе, – пробормотала она, поправляя сползающий передник. – Вода не держит ту, что должна была уйти… Так, не помнишь – и ладно, не всё же надо запоминать, – буркнула она и, прихрамывая, пошла к столу, неся миску с дымящимся рагу. – Садитесь уже. Поедим, а там видно будет.
Мы сели за стол, и беседа потекла в другое русло. Нэнн и Дора рассказывали о лесе, его жителях, о том, какие травы когда собирать, а от каких лучше держаться подальше. Я больше слушала, впитывая информацию, изредка вставляя короткие вопросы. И постепенно напряжение стало отступать. Мои плечи опустились, а пальцы перестали судорожно сжимать кружку с травяным отваром.
Когда ужин закончился, я, не раздумывая, встала и начала собирать посуду. В прошлой жизни это въелось в привычку на уровне рефлекса: после еды убрать за собой, не оставлять другим эту грязь. Я смела крошки со стола, старательно протёрла дощатую поверхность влажной тряпкой, сложила миски и понесла их к глиняной раковине, которую Дора уже наполнила тёплой водой из большого кувшина.
Хотелось спать так, что глаза слипались, а тело казалось налитым свинцом, но я должна была это сделать. Показать, что я не обуза и умею быть благодарной за кров и доброту.
– Разве я сделала что-то не так? – спросила я, когда Дора, поколебавшись, присоединилась ко мне, взяв в руки губку из какой-то мочалистой травы.
– Нет, просто… – она замялась, подбирая слова.
– Просто мы думали, что все эльфы такие высокомерные белоручки, которые даже есть сами не могут, не то, что убирать за другими, – вклинилась Нэнн, появляясь позади нас с кружкой в руке.
Она смотрела на меня немного странно, будто прикидывала что-то, потом перевела взгляд на Дору:
– Раз уж она такая хозяйственная, будет помогать нам.
– Вы хотите, чтобы я осталась? – удивилась я, думая, что они дадут мне приют только на ночь.
– А отчего нет? – Нэнн удивилась, но тут же её лицо стало отстранённым, а голос снова прозвучал, будто издалека. – Здесь тебе не то место, где ты была раньше. Там – всё чужое, а здесь теперь своё. Потом придёт время уходить, но не сейчас.
Я открыла рот, не зная, что сказать, но она уже отвернулась и зашагала к печи, бормоча себе под нос что-то про «странных эльфов», а Дора шепнула мне, улыбаясь:
– Спасибо, – сказала я тихо и отвернулась к мискам, потому что в горле вдруг встал ком.
Они не знали, кто я на самом деле, откуда пришла, но предлагали мне остаться. Просто так, потому что я порезала салат и помыла посуду? В моём мире такого не бывало.
Эти первые недели были похожи на непрерывный кошмар, от которого я никак не могла проснуться. Я спотыкалась о пороги, билась головой о низкие потолки в подвале, сбивала посуду с полок, потому что не могла рассчитать длину своих новых рук. Я просыпалась по ночам от того, что прищемляла свои уши рукой, от странного ощущения, когда они двигались или улавливают всё, что происходит вокруг: дыхание Доры, шелест листьев за окном, треск огня в камине. Это было невыносимо. Я не привыкла к такой чувствительности и не просила об этом.
И всё время в моей голове крутилась одна и та же мысль: «Почему я? Почему не кто-то другой? Например девушка, которая хотя бы читала фэнтези, а не просто редактировала их?»
Я была той, кто никогда не выигрывал в лотерею, не получал неожиданных наследств и не встречал любовь всей своей жизни. Моя жизнь была серой и обыденной, и я смирилась с этим. А теперь что? Став эльфийкой мне суждено спасти мир или сражаться на войне?
Это было похоже на шутку. На злую, жестокую игру, в которую вселенная решила сыграть со мной.
– Ты снова застыла, – сказала Дора, когда я стояла посреди лавки, глядя на свои пальцы. – Опять думаешь о чём-то странном?
– Я всегда думаю о странном, – ответила я, сжимая и разжимая ладони, которые были длиннее и тоньше, чем у меня были раньше.
– И о чём сейчас?
– О том, что не должна быть здесь, – сказала я, и это прозвучало честнее, чем я хотела.
Дора подошла ближе, взяла мою руку, заглянула в глаза, и сказала:
– Но ты же здесь. Нравится тебе это или нет.
Слухи о том, что в деревне Сильванора появился эльф, разлетелись быстрее, чем лесной пожар в засуху. Первое время в лавку заходили не только за лекарствами – сильваны приходили посмотреть на меня, как на диковинного зверя, которого привезли на ярмарку. Я чувствовала на себе их взгляды: колючие, изучающие и настороженные, а иногда откровенно враждебные. Кто-то подолгу стоял у прилавка, разглядывая меня с головы до ног, и уходил, так ничего не купив. Кто-то шептался с соседями, кивая в мою сторону, когда я проходила мимо с корзиной трав или тряпкой для пыли. Я слышала их голоса – эльфийский слух не давал мне права не слышать, – и от этих обрывков фраз внутри всё холодело.
Первое время я старалась не обращать внимания. Опускала голову, делала вид, что занята уборкой, изучением трав или мытьём склянок – лишь бы не смотреть в их сторону. Но внутри всё сжималось в болезненный узел. В горло лез предательский ком, от которого всё тело била дрожь, и я, бросив дела, уходила в подсобку или наверх, в комнату Доры, где никто не видел моих слёз.
Дора нервничала – это было видно невооружённым глазом. Её уши то и дело прижимались к голове, хвост ходил ходуном, а голос становился резче, когда она обслуживала особенно назойливых посетителей. Но Нэнн сохраняла ледяное спокойствие, будто всё это её вовсе не касалось.
Как-то раз я сидела в подсобке, забившись в угол между мешками, и беззвучно плакала, уткнувшись лицом в колени. Мысли лезли одна хуже другой:
Дверь скрипнула, и в подсобку вошла Нэнн. Она не смотрела на меня, рылась на полках, будто искала какую-то банку, но я знала – она пришла не за этим.
– Весь день решила тут прятаться и реветь? – спросила она, не оборачиваясь. Голос её был ровным, без капли жалости, и от этого почему-то стало ещё больнее.
Я промолчала.
– Дело твоё, – продолжила Нэнн, наконец взяв с полки какую-то склянку и поворачиваясь ко мне. – Но запомни: все эти разговоры о тебе не прекратятся. Всю свою жизнь ты будешь слышать и чувствовать то, что сделает больно. Но только тебе решать, как с этим справляться.