Анна Дельман – Поцелуй сквозь вуаль дождя (страница 4)
— Дело не в обязательствах, — Мира встала. — Дело во мне. Я не привыкла… смешивать. Работу, личную жизнь. Я пришла вернуть пиджак. Спасибо за чай. И за книгу тоже, но — нет.
Она направилась к двери. Ян не остановил её, только сказал в спину:
— Я не смешиваю. Я предлагаю вам профессиональный материал. Если бы вы были коллегой-реставратором, вы бы не отказались взглянуть на старинное руководство. Почему художница должна отказываться?
Мира замерла у порога.
— Потому что вы не просто коллега, — сказала она, не оборачиваясь. — Вы человек, который вчера танцевал под ливнем и смотрел на меня так, будто я — самое интересное, что случилось с ним за месяц. Я не готова к такому. И я не верю в случайности, тем более в те, которые происходят под дождём. Прощайте, Ян Вершинин.
Она вышла, аккуратно закрыв за собой дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Она сбежала вниз по лестнице, выскочила на улицу и только там перевела дух.
Что это было? Почему она так остро реагирует на обычную вежливость? Он же просто предложил книгу. Книгу о дожде. О том, что ей интересно. Он не приглашал её на свидание, не говорил пошлостей. Так откуда эта паника?
Мира остановилась посреди тротуара и закрыла лицо ладонями. Ответ был прост и оттого страшен: она испугалась не его, а себя. Своей реакции на его улыбку, на запах сандала, на то, как он говорил о дожде — как о живом существе. С ней такого не случалось давно. Слишком давно.
Она медленно пошла к метро, чувствуя внутри странную пустоту. Отказ — правильный, разумный, взрослый поступок. Но почему от него так тоскливо?
Дома, выгружая из сумки кошелёк и ключи, она вдруг нащупала что-то твёрдое. Книга. Тёмно-зелёный переплёт. «Дождь в живописи».
Мира замерла. Она не клала её в сумку. Не брала со стола. Как?..
Она открыла первую страницу. Там, на форзаце, аккуратным почерком было написано карандашом: «Тому, кто слышит музыку там, где другие видят только воду. Я.В.».
А ниже — адрес мастерской и телефон.
Мира опустилась на стул и рассмеялась. Смех был нервным, на грани слёз. Этот невозможный человек не оставил ей выбора. Он сунул книгу в сумку, когда она отворачивалась. Или когда они пили чай, и она на секунду отвлеклась. Шулер. Книжный мошенник.
И всё же… она провела пальцами по корешку, по вытесненным буквам. Книга пахла временем и ждала её. Так же, как мастерская за дверью с медной табличкой ждала, наверное, следующего дождя.
За окном снова начал накрапывать мелкий, нудный дождик. Мира подошла к подоконнику и посмотрела на серое небо. Впервые за долгое время она не почувствовала привычной тревоги. Только любопытство — и что-то ещё, похожее на предвкушение.
Где-то вдалеке громыхнуло. Гроза возвращалась.
Глава 3. Дом на холме
Мастерская опустела, когда за Мирославой закрылась дверь. Ян ещё несколько минут стоял неподвижно, прислушиваясь к затихающим шагам на лестнице, затем медленно опустился на стул, где только что сидела она. Чашка с недопитым чаем ещё хранила тепло её пальцев — он коснулся фарфорового ободка, словно надеясь считать оставленный след.
«Я не верю в случайности, тем более в те, которые происходят под дождём».
Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. Она была права. Та встреча под ливнем не была случайной — по крайней мере, для него. Ян слишком хорошо знал природу совпадений, чтобы верить в них. Реставратор, ежедневно восстанавливающий рассыпающиеся от времени страницы, рано или поздно начинает видеть за любым событием руку судьбы — или, если угодно, логику, которую невозможно просчитать.
Он встал, подошёл к окну. Серое небо клубилось над крышами, обещая новый дождь. Город внизу жил своей жизнью: спешили прохожие, гудели машины, где-то звенел трамвай. Но всё это казалось ненастоящим, словно декорация к спектаклю, в котором главная героиня только что покинула сцену.
Книгу он подложил ей в сумку почти бессознательно — жест, продиктованный скорее интуицией, чем разумом. «Дождь в живописи» ждал своего читателя много лет, с тех пор как Ян купил её у букиниста на Арбате, ещё студентом. Тогда он не знал, зачем ему этот фолиант с пожелтевшими гравюрами. Теперь, кажется, начинал понимать.
Но сейчас мысли его были заняты другим. Точнее, другим местом.
Дом на холме. Дедовский особняк, который он не посещал уже две недели — слишком много заказов, слишком много суеты. А между тем там оставалась незаконченной разборка архива, и где-то в недрах кабинета, среди старых бумаг и пыльных фолиантов, пряталась тайна, которую покойный дед унёс с собой.
Ян подошёл к столу, взял портфель — тот самый, с которым вчера шагал под ливнем. Кожа всё ещё хранила следы влаги, но внутри было сухо. Он машинально проверил инструменты: маленький скальпель, кисточку, фонарик, перчатки. Затем накинул плащ — на этот раз взял и зонт, хотя сам не понимал зачем, — и вышел.
Электричка уходила с вокзала через сорок минут. Он успел.
Дорога заняла чуть больше часа. За окном проплывали окраины: серые панельки, гаражи, потом дачные посёлки, сменявшиеся берёзовыми рощами. Ян сидел у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как низкое небо наливается свинцом. Дождь мог начаться в любой момент.
Он думал о деде.
Алексей Вершинин-старший умер десять лет назад, когда Ян ещё учился в институте. Они никогда не были близки: слишком разные поколения, слишком много невысказанного. Дед — из тех старых интеллигентов, что пережили и войну, и репрессии, и хрущёвскую оттепель, — говорил мало, больше молчал, глядя в окно. Лишь однажды, незадолго до смерти, он позвал Яна к себе и долго смотрел на него выцветшими голубыми глазами.
— Ты похож на меня в молодости, — сказал он тогда. — Только я был дураком. Не повтори моих ошибок.
Ян спросил, что за ошибки, но дед только покачал головой и отвернулся к стене.
Потом, после похорон, выяснилось, что старый особняк под Звенигородом, который все считали давно проданным, всё ещё принадлежит Вершининым. Дед хранил ключи в шкатулке с документами, а вместе с ними — записку: «Для Яна, когда придёт время».
Время пришло, когда Яну исполнилось двадцать пять. Он приехал в особняк впервые осенью, в дождь, и с тех пор возвращался туда каждый месяц, разбирая архивы, реставрируя книги, по крупицам восстанавливая историю человека, которого почти не знал.
Станция «Лесная» встретила его мелким, нудным дождём. Ян раскрыл зонт, но почти сразу убрал — капли были тёплыми, почти ласковыми, и прятаться от них казалось кощунством. Он зашагал по разбитой асфальтовой дороге, ведущей вверх, к холму.
Особняк показался из-за деревьев неожиданно, как всегда. Двухэтажный, деревянный, с мезонином и покосившейся верандой, он стоял на вершине пологого холма, окружённый старыми липами и зарослями сирени. Когда-то здесь кипела жизнь: дед, тогда ещё молодой архитектор, построил этот дом для своей семьи. Но семья распалась, жена умерла, дети разъехались, и особняк постепенно превратился в склеп воспоминаний.
Ян толкнул калитку. Петли заскрипели жалобно, но поддались. Дорожка, заросшая спорышом, вела к крыльцу. Он поднялся по скрипучим ступеням, отпер тяжёлую дубовую дверь и шагнул внутрь.
В доме пахло, как всегда, старым деревом, пылью и чем-то ещё — сладковатым, похожим на сушёные яблоки. В прихожей висело мутное зеркало в потемневшей раме. Ян мельком взглянул в него: мокрые волосы, плащ, забрызганный грязью, бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Красавец, ничего не скажешь.
Он снял плащ, повесил его на крюк и прошёл в гостиную. Здесь всё было накрыто белыми чехлами, словно в музее. Мебель старинная, красного дерева; камин, заложенный кирпичом; пианино в углу, на котором уже лет тридцать никто не играл. Ян подошёл к пианино, поднял крышку, коснулся клавиши. Звук вышел глухим, расстроенным, но всё же музыкальным. Он закрыл крышку и направился в кабинет.
Кабинет деда располагался на втором этаже, в башенке — круглой комнате с тремя окнами, выходящими на три стороны света. В ясную погоду отсюда открывался потрясающий вид на долину, но сейчас всё затянуло серой пеленой, и дождь барабанил по стёклам с нарастающей силой.
Ян зажёг керосиновую лампу — электричества в доме не было, только старый генератор в подвале, который он так и не удосужился починить. Мягкий золотистый свет разлился по комнате, выхватывая из темноты книжные шкафы до потолка, массивный письменный стол с зелёным сукном, кожаное кресло с протёртыми подлокотниками.
Сегодня он собирался разобрать нижний ящик стола — последний, до которого ещё не доходили руки.
Ян опустился на колени, выдвинул ящик. Внутри лежали стопки старых счетов, пожелтевшие газеты, коробка с перьевыми ручками. Ничего интересного. Он уже хотел задвинуть ящик обратно, когда пальцы нащупали что-то твёрдое, спрятанное под листом фанеры на самом дне.
Двойное дно.
Сердце забилось чаще. Он осторожно поддел фанеру скальпелем, который всегда носил с собой, и вытащил на свет небольшую шкатулку чёрного дерева с инкрустацией из перламутра. Крышка была заперта, но замок оказался простым: Ян справился за пару минут с помощью тонкой отвёртки.
Внутри, на выцветшем бархате, лежали пачка писем, перевязанных голубой лентой, и тетрадь в кожаном переплёте. Дневник.