Анна де ля Жека – Псинапс (страница 3)
– Не могу сказать.
– Зачем?
Рыжий попробовал потрусить рукой, но и это не помогло.
– Тоже не могу сказать.
– Когда?
Палец совсем онемел. Грею стало тревожно.
– Не-а. Снова мимо.
Гэрри вспыхнул, что с ним случалось не часто:
– Рич, он играет с тобой!
– Молчи, Гэрри. Уолтер, вести беседу становится затруднительно. Мне не хотелось бы пускать в ход силу. Я по натуре, знаете ли, пацифист.
Это была чистая правда. Что Рич, что Гэрри – оба зеленые юнцы-огурцы только-только из теплицы Школы жандармерии и полиции Люксембурга, и до этого момента они боролись разве что с пылью. Но в каком-то смысле все люди пацифисты до первой крови.
– Давайте так, Уолтер. Что Вы можете рассказать?
Юноша задумался. Широко раскрытые глаза мечтательно блуждали по потолку. Мизинец его немного отвлекал. В этой комнате у него было уже целых две вещи, о которых нельзя думать.
– Вы любите загадки, сэр?
Рич широко улыбнулся. При этом кончики ушей у него слегка покраснели. Гэрри напрягся и замер на изготовке.
– Души в них не чаю.
– Правда? Ух ты, как замечательно совпало. Тогда я предлагаю Вам так и поступить. Я буду рассказывать историю. Сказку, если угодно. А Вы попробуйте найти во лжи намек.
– Рич…
Гэрри предпринял последнюю попытку образумить напарника. Но Рич не отозвался. Он уже был в игре.
– Слушаю, Уолтер. Рассказывай.
Глава 3
Жил-был старый воин. И был у него сын. Мальчишка, смышлёный не по годам, да только больно хилый.
Так и эдак пытался воин воспитать в сыне бойца. Но все тщания его были тщетны. Тот падал челом оземь, не успев и раза отжаться.
И увидел воин: сын его слаб и немощен. И сказал он ему: «Пойди прочь от меня! Отрекаюсь от тебя навеки».
Напрасно жена воина того, мать сына его, упрашивала мужа смягчиться. Гнев его был безумен. И воля его была непреклонна. Услышав мольбу, он рассвирепел пуще прежнего. И щеки его загорелись алым пламенем. И изо рта вместо слов полилась кипящая желчь.
«Коли жаль тебе твоего пащенка, эдакая ты сука, так хватай его за шкирку и проваливайте оба!»
Женщина не простила мужу злого слова. С тяжелым сердцем собрала она сына в дорогу и пошла с ним, куда глаза глядят. А воина прокляла в сердцах страшной ненавистью.
Долго-долго плутали сын и мать меж избушек и ив. И в целом мире не было им места, окроме того, что подле друг друга нагрето. Куда бы они не пришли, люди гнали их прочь. Скот подыхал, как они появлялись. Младенцы плакали и отказывались есть. И несчастья случались, и беды. Видели люди – и боялись. И верили, что все злое этой женщине подчиняется. «Уходи, – говорили, – по добру, по здорову. Страшная ты ведьма, злая! Уходи, не то с вилами на тебя пойдем!»
Так и скитались мать и сын из деревни в деревню, пока не нашли себе дом. Тот стоял чуть поодаль, на отшибе. Заброшен был дом: не жилой. И стоял в запустении не год, не два и не сто.
Но шли годы, калилась сталь. Поздний рост догнал сына. Возмужал он, раздался в плечах. Мускулы от работы сделались сильными. И отжаться он теперь мог. И березу руками свалить умел.
Да и характер подоспел. Окреп мальчишеский ум, серьезным стал. И жгучая суровость в нем появилась.
И увидела мать: вырос сын и стал воином. Сжалось ее материнское сердце. Чуяло оно беду неминуемую. Да только как уберечь? Коль характер отцовский, так ничего не остается, кроме как небеса молить.
И настал судный день. И спросил сын мать, где дом того старика, что был воином и отцом, но стал сволочью дикою. Долго-долго упрашивала его бедная женщина смириться. «Прости его», – говорила она, – сам творил, что не ведал». Но чем горячее были ее молитвы, тем пуще пламенело сердце молодого воина. Жаждало оно справедливости и мести.
Наконец, увидела мать, что гнев сына ее жгуч, как крапива, и неукротим, как медведь. И испугалась она, как бы не погубил он сам себя этим гневом.
Сдалась мать и сказала: «Отец твой там же, где снега. Его изба всегда черна. Ведет к ней тропка через лес. Но берегись – живет там бес».
И пустился молодой воин в путь. Могучей стрелой по лесам помчался. И был взор его дик и застлан ненавистью. И за спиной, меж могучих плеч, сиял, оскалясь, острый меч.
Храбро шел воин по лесу. Терпеливо сносил и холод, и голод. Ночевал на сырой земле под небом. И ягоды ел, и коренья.
Но тернист и долог оказался путь воина. Одежды его изорвались ветвями колючими. Меч заржавел от дождей. Покрылся испариной лоб его и иссякли силы. И рухнул наконец воин на колени, изможденный и смиренный. И стал молить небеса указать ему путь.
Но небеса хранили молчание. Не спешили они ему отвечать. Устал воин ждать и проклял небо. В тот же миг заволокло его тучами. Звери попрятались, птицы умолкли. И солнце сокрылось из виду. И густая мгла окутала лес.
Страх охватил сердце воина, но был он ему противен. Не желало гордое сердце смириться. Обозлилось оно на небо, как и на отца своего. Все ругал воин свет и ругал. И тьма его поглотила.
Показались в кустах два глаза. Горели они ярко, будто свечи. Увидел их воин и решил, что поборол волю неба. И что сам бог пришел ему служить.
Встал воин на ноги. «Выходи!» – приказал он тому, кто прятался.
Глаза покорились воле воина. И вылезли они из кустов. И увидел перед собой воин костлявое чудище. Ребра его торчали, кости его гремели. Тело его было черное, рваное. И только дьявольские глаза горели в пустых глазницах.
Открыло рот чудище и заговорило: «Звал ты меня, воин. Молил ты меня, воин. Так протяни мне руку. Пожми ее и проси, чего желаешь так горячо».
Посмотрел воин дьяволу в глаза. И не нашел в них ни тепла, ни света. Горели они ярко, но пусто, будто слепота царила в сих веках.
Пошатнулся воин, будто хмеля наелся. Усомнился воин в праведности мести своей. И подумал он: дурны мои помыслы; нечисто мое сердце. И ужасно чудище с глазами дикими. И страшны его речи, и льстивы.
Тогда воин отнял руку от существа. И скривился, будто обжегся.
Усмехнулся искуситель, увидев отвращение воина. И раззадорился он в дьявольском веселье. Желтее желтого сделались его глаза. Чернее черного стало в лесу. И захотело чудище во что бы то ни стало сломить волю воина.
«Право твое, юный путник. Вижу: сильна твоя воля, чисто твое сердце. Оставлю тебя – иди с миром туда, куда шел. Но знай – слежу за тобой. По пятам твоим я иду. И коль клин раскалится – позови. И коль кровь забурлит – попроси. И вернусь я, и тенью твоею стану, и возьму твою душу, и станет она мне сладким медом».
Ужаснулся путник речам нечестивого. Отшатнулся от него, защитясь крестным знамением. «Поди прочь, проклятая нечисть!» – крикнул он не человеческим голосом.
Засмеялось чудище в ответ дьявольским смехом. И гром сотряс небо. И земля сотряслась дрожью. И молния ударила в ель.
Рухнула она подле воина, едва-едва не пришибив. Упал он на землю и посмотрел в лицо дьявола. Разгорелись его глазницы ярче прежнего. Как сухая трава на ветру распалились. И охватило пламя дьявола, и пропал он. Только горели кусты на том месте да блуждал по лесу страх. И звенел смех тот в ушах воина долго-долго. Бежал он, не видя дороги, и боялся оглянуться. Сердце его бешено колотилось.
И все тени ему мерещились. И все казалось, что чьи-то лапы его хватают за ноги и руки.
Не заметил воин, как лес остался позади. И тучи скрылись, и мгла рассеялась. Показался из нее месяц и осветил дорогу.
Шел воин по глубоким сугробам. Кругом за версту ни души не было. И хотя холод кусал щеки, не было ветра, так что путь его был долог, но легок. Успокоилось его сердце, унялся страх. Шел воин и благодарил небо за то, что вышел из леса живым.
Наконец вышел он к селу. С краю стояла изба. Черны были ее окна, глухи были ее ставни. И понял воин – вот дом, что он ищет.
Подошел воин к избе и постучался. И отворила ему двери черноглазая женщина. Удивилась она незваному гостю. Осмотрела с ног до головы и поняла: должно обогреть у очага изнуренного путника.
Пустила женщина чужака в дом и кликнула мужа. Вышел он и спросил, кого нынче черт принес.
Увидел воин отца и застыл. И тот посмотрел на него, но не признал в нем немощного отрока: возмужал он, богатырь вылитый сделался. Старик спросил гостя, откуда он явился и куда держит путь. «Издалека иду, – ответил воин, – в теплые края».
Подивился старик чудному путнику. Неужто и люди перелетные бывают, словно птицы? Да раз уж так, разве не в самые холодные края он забрел? Но да бог с ним: мало ли, с пути сбился.
Прибежали из комнат дети. Три мальчишки черноволосых, темноглазых. Роста все разного, но породой связаны. Стало любопытно тоже взглянуть, кого черт нынче принес.
И тогда старик просил жену свою накрыть стол. Стоял тот, деревянный, посреди избы, красной скатертью укрытый. И принесла женщина ужин. Разные яства подала она. И мясо здесь было оленье. И грибы соленые, и рыба. И тарелка с плюшками свежими. И настойка домашняя из дикой вишни.
Теплый прием оказала семья путнику. Ел он и пил, и обогрет был. И за столом со всеми сидел, и разговаривал. Добры к нему были все и внимательны.
И поведал ему старик о сыновьях своих. «Этот, – говорит, – младший, шести лет от роду нет, а уже полена тягает. Этот, средний, десять лет на земле прожил и охотиться мастер». Наконец, старик указал на старшего сына: «А вот этот – самый первый из сыновей моих. Уж восемнадцать ему стукнуло. Им горжусь я боле прочих. Силен, ловок, красив и стоек. Руками творить мастер – и поделки стругает, и песни слагает. А сердцем какой – чес слово, святой! Я, как родился он, так и покаялся пред богом, что грешник я страшный и сына такого не достоин. И жене своей ноги целую – та тоже святая-пречистая. И другим сыновьям говорю: смотрите на старшего и учитесь, как он жить, ибо он лучше, чем отец ваш во сто крат».