Анна Дашевская – Тайна Симеона Метафраста (страница 25)
Суржиков мысленно сплюнул и заново изложил всю историю, так, как сам для себя расписал её на листах бумаги. Главный режиссёр всё это молча выслушал, потом сказал:
– Нет так.
– Что не так? – слегка опешил Владимир.
– Порядок был другой. Не то чтоб это было важно, но всё-таки… После того, как Мавлюдова достала всех пропажей своего веера и до истории с гвоздём был ещё один… инцидент. Наверное, просто никто так и не узнал…
– О чём?
– У меня потерялось кашне. Очень красивое, шёлковое, но даже это не важно, – Листопадов помял лицо ладонью, будто хотел вылепить себе новое. – Кашне это подарила мне женщина, которая… которую… в общем, в Фиренце мы познакомились много лет назад.
– То есть, дело не в стоимости вещи, а в её ценности? – кивнул Суржиков.
– Именно так! С Франческой мы больше никогда не виделись, портрет её я прятал-прятал от жены, да и потерял… Вот только этот шарф и оставался.
– Понятно… И он пропал?..
– Первого или второго марта. Если хотите, я могу уточнить, у нас тогда шла «Чайка».
– Старая постановка или новая?
– Старая. Я только пришёл, присматривался, для нескольких новых спектаклей пригласил Витаса Лейтиса, а пока играли то, что ставил Скавронский.
Суржиков полез в свою таблицу и добавил первое марта и шарф.
Гримерка Виктории Мавлюдовой была самая большая из всех, там умещались не только зеркало с гримировальным столиком и кресло, но и пара стульев, два ведра с букетами, стойка с вешалками и диван. Ведущая актриса труппы, что тут скажешь!
Правда, повернуться в комнате было уже трудно, а в придачу она была заполнена запахом пудры, грима и цветов, желтым светом гримировальных ламп и громким голосом премьерши, заполнена так, что всё это казалось материальным.
Сама актриса сидела на диване, положив ноги на стул, перелистывала листки с ролью и сердито вычитывала оттуда отдельные фразы. Оторванные от пьесы, они и в самом деле казались глупыми и претенциозными.
– А, Володя, – сказала хозяйка гримёрной усталым голосом. – Хорошо, что ты пришёл. Хоть поговорю с нормальным человеком. Скинь, вон, со стула всё и садись.
Суржиков так и сделал, и открыл было рот, чтобы задать свои важные вопросы, но актриса продолжала говорить без перерыва:
– Ты видел репетицию? Ну, и как тебе? Вот всегда так с новыми пьесами, читаешь – кажется, шедевр, а начинаешь играть, оказывается, роли-то и нету, так, одно фу-фу и сотрясание воздуха. И Степаныч наш бьётся, выжимает из состава психологию и чуйства, – она так и сказала «чуйства», подчёркнуто, – а надо попросту зазубрить жест… Впрочем, с ним хоть работать можно, а молодой этот, он всё норовить по-новому увидеть.
– Молодой – это Лейтис? – вклинился Суржиков.
– Ну, а кто ж ещё? Нет, я понимаю, у них новое прочтение, они «Венецианского купца» в современных костюмах играют, а зачем? Там половина радости от пьесы в костюмах!
– Ну-у, не половина…
– Ладно, треть. Всё равно! Стараются зрителю всё разжевать и в рот положить, скоро смех за сценой будут изображать… – Она глубоко вздохнула и на мгновение закрыла глаза, а когда открыла, это была уже не стареющая усталая женщина, а примадонна. – Ну, хорошо. Я всё о своём, а ты, Володя, ведь по делу пришёл. Спрашивай.
Проглотив заверения, что он готов слушать и дальше, Суржиков и в самом деле взялся за дело.
– Скажи, Виктория, о каком ребёнке ты говорила?
Показалось ему, или по лицу актрисы промелькнула тень?
– О ребёнке? Не помню…
– Вот, посмотри… – Влад открыл свои записи и вслух прочитал: – «Шумно было, как в аду, я понять ничего не могу, а Варя, костюмерша моя, с ребёнком тетёшкается». Это ты говорила, вот я и не понял, откуда дети в театре взялись?
Мавлюдова скорчила гримаску, долженствующую означать, что она напряжённо думает, потом вытащила из букета розу и начала её ощипывать. Когда кучка лепестков на полу подросла, а терпение сыщика стало иссякать, актриса сказала:
– Точно, была там девочка. Лет четырёх, в розовом платье и с такой… блестящей заколкой в форме полумесяца. Кстати, потом я через пару дней эту заколку здесь нашла, всё хотела вернуть, а девочку эту больше не приводили.
– А мы можем спросить у Вари, кто это был и откуда?
– Конечно! – Виктория тронула плетёный шнурок на гримерном столике, и через пару минут в комнату вошла крохотная женщина, почти лилипутка, со сморщенным личиком, в тёмно-синем длинном платье. – Вот, знакомься, дорогой, это моя помощница, Варвара Камаева. Варюша, это…
– Я знаю, – непочтительно перебила её костюмерша. – Была на собрании и всё слышала.
Говорила эта малютка низким, прокуренным голосом.
– Варвара Ильинична, ещё несколько вопросов, – мягко попросил Суржиков.
– Несколько? – она хмыкнула. – Ну, ладно, идём в мою конуру. А ты, Вика, давай-ка приляг. Тебе перед спектаклем надо хоть часок поспать!
«Конурой» оказалось помещение под крышей, когда-то просторное, но сплошняком завешанное костюмами и платьями, заставленное полками с обувью, шляпными коробками, непонятными сундучками и множеством иного барахла. Оглянувшись, Владимир примостился на крышке старого сундука, выкрашенного зелёной краской. Костюмерша покружила по комнате, поправляя то одно, то другое, наконец, вытащила из-под вороха платков и шалей низкий стул и уселась.
– Спрашивай, – велела она.
Суржиков снова прочитал ту же самую фразу из рассказа Мавлюдовой и спросил:
– Что за ребёнок?
– Так Ларочка, Маши Кольцовой дочка, – нисколько не удивилась Варвара. – Хорошая девочка, только шебутная очень. Так-то обычно она с Машиной бабушкой остаётся, а тут радикулит старуху прихватил. А у Маши роль хоть и не главная, но важная, она играла сиделку Плимсолл, так что никак пропустить спектакль не могла. Ну, и взяла девчонку с собой. Мы за ней и присмотрели.
– Она могла зайти в гримёрки?
– Ты что, на ребёнка хочешь кражу свалить, сыщик хренов? – глаза костюмерши сузились, и она вдруг стала похожа на разъярённую крысу.
На всякий случай Суржиков отодвинулся и ответил:
– Ни в коем случае! Но ей наверняка было любопытно, она могла что-то увидеть. А могла взять в руки красивую вещь, поиграть и переложить куда-то, а то, что ребенок убрал, взрослому не найти!
– Скажешь тоже… Старые туфли тоже «красивая вещь»?
– Мне кажется, что это разные истории, – честно ответил Влад.
Он и сам не понимал, в какой момент у него возникла эта мысль, но, раз уж у него был заинтересованный слушатель, надо было этот вариант обсудить.
– Ну-ну… – костюмерша всё ещё была настроена скептически.
– Смотри, Варвара Ильинична, что получается: девочка…
– Лара.
– Да, Лара, забрела в гримёрку Виктории, когда вы отошли посмотреть кульминационную сцену. Веер был красивый, привлёк её внимание, и Лара взяла его поиграть. А взамен оставила другую красивую вещь, свою заколку с камушками. Потом пришла Виктория, заметила пропажу, начался шум. Девочка напугалась и спрятала веер куда-то, где он и пролежит до конца века, пока здание не снесут. Может такое быть?
– Ну-у… Наверное. Злого умысла же не было, ты ж понимаешь?
– Конечно, – уверенно ответил Суржиков. – Какой злой умысел у четырёхлетней крохи? И Виктория не станет сердиться, когда всё это поймёт!
– Ладно. А остальное?
– А остальное – это кто-то из труппы, кто давно копил злобу. Или его подговорили, не знаю пока, но узнаю. Шум насчет веера слышали все, он сложил два и два и понял, как можно среди актёров внести разброд и шатание, потому что вы ж сами знаете, суевернее нашей братии только рыбаки, да и то не все.
– И у тебя есть кто-то на примете? – Варвара смотрела на него с сомнением.
– Есть кое-кто. И, если позволите, я буду с вами советоваться.
– Ла-адно. Ты ж, небось, ещё и с Машей хочешь поговорить?
– Пока нет, – ответил Суржиков, вставая. – Зачем я буду раньше времени женщину тревожить, вот когда всю картинку нарисую, тогда, может быть, и поговорю. Главное – что я теперь знаю, первая кража была не кражей, а спусковым крючком.
Работников вагона-ресторана трудно удивить чем бы то ни было.
Но компании, отправившейся из Линца в Краков, это удалось. Выспавшиеся сыщики заказали всё, что было в меню, и не только заказали, но и съели. Первые минут двадцать разговоров за столом не было, трое молодых мужчин методично уничтожали всё, что им приносили, от эллинского салата до венского шницеля.
Наконец на стол водрузили тарелки со штруделем и кофейник. Инспектор Никонов откинулся на спинку диванчика и спросил:
– Расскажешь, что мы знаем об аресте и обвинениях против твоего учителя?
– Расскажу, – кивнул Алекс. – Доедай и пойдём в купе.