Анна Дашевская – Тайна Симеона Метафраста (страница 24)
Софья раскрыла удостоверение и прочла вслух:
– Барбара Вишневская, внештатный корреспондент. Журнал «Город и Усадьба», московская редакция. Пойдёт?
– Наверное, – ответила Барбара неуверенно. – Дайте мне хоть пару номеров этого издания, посмотреть, в каком стиле они берут интервью.
– В восхвалительном, – фыркнула Катя, подавая ей стопку журналов. – Типичный глянец, ещё чуть-чуть сахара, и будет сироп.
– Скажи лучше, ты о Скавронском почитала? – требовательно спросил Стас. – Вдруг помимо придуманных вопросов что-то всплывёт?
– Что-то мне уже не очень хочется туда идти, – Барбара невольно поёжилась. – Макс, ты будешь стоять у меня за спиной!
– Непременно, пани!
– Ладно, не будем тянуть кота за усы. На какое время с ним договаривались?
– На четыре, – ответила Софья, взглянув на часы. – Как раз успеете пообедать, Меланья щи крапивные сварила и пирог с рыбой испекла.
– У-у-у! – взвыли близнецы и помчались мыть руки.
Жил бывший главный режиссёр театра драмы и комедии Альфред Скавронский на Тверском бульваре, занимая целиком верхний этаж трёхэтажного дома в глубине двора. Ровно без пяти четыре Макс покрутил шпенёк старинного дверного звонка и прислушался. В квартире было тихо.
– Звонок не работает? – предположил он.
– Подожди минуту и дёрни ещё раз. Думаю, просто дверь такая, что ничего не слышно.
Честно досчитав до шестидесяти, молодой человек снова протянул руку к шпеньку, но в этот момент дверь бесшумно распахнулась, и он почти ухватил за нос девушку в голубом платье и белом фартуке горничной.
– Ой! – сказали оба одновременно, и рассмеялись.
– Извините, – опомнился Макс. – Мы из журнала «Город и Усадьба», к господину Скавронскому.
– Проходите, – горничная присела в книксене. – Альфред Германович ждёт вас.
Да, корреспондента из популярного журнала явно ждали, это было сразу понятно по поставленной мизансцене.
Режиссёр сидел в кабинете, на фоне книжных полок, где матово поблёскивали корешки толстых томов, на необъятном столе перед ним были в художественном беспорядке разложены тетрадки ролей, раскрытые книги, листы бумаги с записями.
Навстречу Барбаре он поднялся, распахнув руки, и красиво поставленным баритоном сказал:
– Прошу, прошу! Присаживайтесь!
«И голос красивый, и сам хорош невозможно, – думала Барбара, устраиваясь в кожаном кресле и доставая блокнот с вопросами и записывающий амулет. – Интересно, волосы он подкрашивает? Очень уж красивого цвета седина, прямо серебро и снег…»
Скавронский ей заранее не нравился.
Надо сказать, что список вопросов они соединёнными усилиями составили довольно хитрый: с одной стороны, нужно было не насторожить дичь, поэтому Барбара спрашивала его о творческом пути, любимых пьесах и о планах. С другой – не следовало забывать о главной цели, а именно, выяснении, причастен ли Альфред Германович к загадочным происшествиям в покинутой им труппе.
Растянулась беседа на два с лишним часа, и вывалились наши «журналисты» из квартиры режиссёра Скавронского несколько ошалевшие.
Макс покрутил головой, даже встряхнул ею, чтобы избавиться от красивого баритона, всё ещё звучащего в ушах.
– Знаешь, – сказал он, – второй раз в жизни видел человека, настолько влюблённого в себя.
– Почему второй? – механически переспросила Барбара.
Напряжение постепенно её отпускало, и она прикидывала, не забыла ли что-нибудь спросить.
– Первым был мой дед, великий друид, – ответил Макс со злостью в голосе. – Правда, он больше всего любил себя в роли великого учителя.
– Ну, а этому больше по душе роль великого и не полностью оценённого постановщика, – пожала плечами его напарница. – Идём-ка скорее домой, надо всё это расшифровать, сверить с записью на кристалл и вычистить лишнее.
– Не-е, ничего вычищать мы не будем! Потому что, как справедливо говорит наш дорогой шеф, детектив Алексей Верещагин, Тёмный прячется в деталях…
Вахтер на служебном входе кивнул Суржикову, как своему.
– Сегодня прогон, – сказал он, разворачивая газету. – Иди в большой зал, только имей в виду, сам сегодня лютует, ещё час. Не меньше!
«Вот интересно, – думал Владимир, поднимаясь по мраморной лестнице, – откуда вахтёр, сидящий на входе, знает, что происходит двумя этажами выше? Загадка!».
Репетиция была в самом разгаре. Из-за неплотно прикрытой двери большого зрительного зала доносились голоса: то тихий и неразборчивый женский, то знакомое густое контральто премьерши, то начальственный рык, видимо, нынешнего режиссёра. Текст был Суржикову незнаком, видно, ставили что-то не из классики.
«Ну да, – вспомнил он, – Крамов же говорил, что они поставили какую-то современную остромодную пьесу. Именно на её премьере и разбросали листки из «Макбета», точно-точно! А сейчас, видимо, Листопадов прогоняет текст, чтоб не расслаблялись…».
Он тихонько просочился в зал и сел в последнем ряду.
Увы, пьеса была невыносимо скучной. И, кажется, собратья по цеху это чувствовали: они путали реплики, спотыкались и говорили совсем не так, как желал того режиссёр. Это плотный невысокий мужчина в клетчатом пиджаке то и дело вскакивал, вопил, воздевал руки к небесам и вообще всячески демонстрировал актёрам их несостоятельность.
Наконец Суржикову надоело. Он так же тихо покинул зрительный зал и потихоньку пошёл по фойе, разглядывая портреты актёров. Знакомые всё лица: Мавлюдова в роли леди Брэкнелл, Золотов в роли Гамлета, Тихорецкий в смокинге, Дёмина в лиловом бархате… Дойдя до самого конца ряда магоснимков, Влад уже почти повернул назад, когда взгляд его зацепился за полузнакомую физиономию.
– А это кто? – спросил он сам у себя. – И откуда я его знаю?
Под портретом была подпись: Анатолий Тюрин. И тут Суржиков вспомнил: ну конечно, вечный подпевала, шакал Табаки при Скавронском! Это ведь именно Тюрин когда-то, давным-давно, в другой жизни выжил Владимира из театра. И главное, уже не вспомнить, из-за чего был конфликт, мелочь ведь какая-то, не то последняя булочка в буфете, не то что-то подобное. Но Анатолий старательно накалил себя до состояния правоты и начал доносить главному обо всём, что Суржиков говорил и делал. Особенно говорил. И особенно – о Скавронском…
– Ладно, неважно! – тряхнул головой Владимир. – Так что, Табаки, ты не ушёл отсюда вместе с тигром? Почему?
Впрочем, кому ты был бы нужен… Актёр ты посредственный, а лизоблюды у всех есть свои собственные. Неужели от простого доносительства ты поднялся на следующий уровень, начал вредить своим? И, кстати, на собрании тебя не было…
Дверь зрительного зала раскрылась, и оттуда быстрым шагом вышел тот самый толстячок в клетчатом пиджаке. Он что-то раздражённо бормотал себе под нос. Увидев незнакомца, мужчина остановился, нахмурился и быстро к нему подошёл.
– Вы кто? Почему здесь?
– Суржиков Владимир Иванович, – сыщик чуть обозначил поклон и протянул визитную карточку. – Приглашён актёрами вашей труппы. А вы, я полагаю, главный режиссёр театра?
– Частный детектив, вот как? – по лицу мужчины в клетчатом пиджаке пробежала лёгкая тень, он сунул визитку в карман и кивнул. – Да, я главный режиссёр и художественный руководитель, Листопадов. Вы были на репетиции?
– Да, всего несколько минут.
– Зря, – неожиданно сказал Листопадов вполне дружелюбным тоном. – Сыро ещё, совсем не готово. Еще пару недель репетиций, тогда можно будет понять, получается ли что-то. Слушайте, мне знакомо ваше лицо… Вроде с вашими коллегами я дел не имел.
На это Суржиков мог бы ответить, что за господином Листопадовым числятся три задержания за нарушение общественного порядка ещё в студенческие годы, плюс пять судебных разбирательств, в том числе за рукоприкладство, уже после переезда в Москву. Но говорить этого он не стал, наоборот, самым почтительным голосом спросил:
– Сергей Степанович, а может быть, вы уделите мне несколько минут вашего времени? Всё-таки кому ж знать температуру в коллективе, как не его руководителю?
– Ну-у… Хорошо, пойдёмте в мой кабинет. Это этажом выше.
И, развернувшись, Листопадов устремился к лестнице.
Опять же Владимир мог бы сообщить, что он отлично знает, где находится кабинет главного режиссёра. Более того, именно в этом кабинете пять лет назад он распрощался со службой в этом театре, и в театре вообще. Ничего этого он говорить не стал, как умолчал и о том, что после этой беседы тогдашний руководитель труппы пару недель носил тёмные очки даже поздним вечером, потому что фингал вокруг правого глаза не замазывался никаким гримом.
Молча, скорым шагом наш сыщик устремился вслед главному жрецу муз в этом храме Мельпомены.
Кабинет практически не изменился, или Суржиков забыл, как он выглядел. Вроде бы даже тяжёлые тёмно-зелёные шторы остались теми же самыми, что и пять лет назад.
Хозяин молча прошёл к дальнему книжному шкафу, вытащил самый толстый том и извлёк прячущуюся за ним бутылку тёмного стекла с яркой этикеткой. Так же без единого слова вынул из ящика стола и поставил два стакана, набулькал в один на пару пальцев тёмно-золотистой жидкости и вопросительно глянул на Влада.
– Будете?
– Увы, – развёл тот руками. – Аллергия. Очень мешает жить.
– Бедняга, – посочувствовал ему Листопадов, залпом выпил содержимое стакана и тут же налил ещё. – Не думайте, я не пьяница, – пояснил он, будто кто-то об этом спрашивал. – Просто допекли они меня сегодня до печёнки. Ну, хорошо, так что вы хотели?