Анна Дант – Целительница Печать забвения (страница 3)
– Как, умерла, - растерянно прошептала, оглядываясь. Но перед глазами пелена. Всё мутно и серо. Сердце сковывает так, что не продохнуть.
– Чего говоришь? Ань! Не слышно тебя! Говори громче, ну! - голос соседки начал заикаться, связь пропадает.
– Что с бабушкой? - крикнула в надежде, что… А что, Ань? Ну что? Ты же почти врач, ты же всё понимаешь… Нельзя умереть наполовину.
Но я сжала трубку, молясь Богу, чтобы это была какая-то ошибка.
– Тёть Марин! Не слышу, повторите! - крикнула, чувствуя, как потекли слёзы.
Но вместо тёть Марины в трубке, слышу злой старческий голос позади себя:
– Да заткнись ты! Разоралась тут, идиотка!
И сильный толчок в спину. Неуклюже взмахнув руками, делаю шаг вперёд, чтобы поймать равновесие. И ещё один… Но нога не чувствует опоры. Не успевая вскрикнуть, лечу на рельсы, с ужасом глядя на огни приближающегося состава.
Я уже не слышу громкого сигнала поезда и скрипа экстренного тормоза. И не вижу, как на платформе собираются редкие пассажиры, с ужасом глядя на то, что осталось от тела молодой девчонки.
Как мамы, закрывая глаза детям ладошкой, не могут оторвать взгляда от шокирующей картины.
Как бабка, спрятав палку за спину, растерянно бормочет, что сама девка упала, ногу подвернула.
– Ну вы же видели! Сама она! Сама! А сама пятится назад, в ужасе глядя на спешно приближающихся дежурных метро. Ничего уже не вижу. И не узнаю. Не узнаю, что с бабушкой нас хоронили в один день, рядышком. Тёть Марина со слезами протрёт наши фотографии и сокрушенно опустит голову:
– Как так… В один день, надо же. Это я, дура старая, позвонила! Ну неужели не могла попозже, а? А после глянет на двойной памятник моих родителей.
– Вся семья тут. Как прокляли, - глухо отзовётся дядь Вася, опираясь на лопату и закуривая.
– Ну! Ну! Сигарету убери! - рычит тёть Марина, выдёргивая сигарету и бросая под ноги. – Нашел где курить! Ещё и нализался с утра пораньше!
– А я чо? - бурчит, обдавая окружающих стойким перегаром, местный тракторист. – Положено так! Папироску положить на могилку, да стопочку водки с черным хлебушком.
– Ай, пьяный склеротик! Да Митрофановы в жизни не пили и не курили! Тебе лишь бы стопочку!
Возле гроба бледный Пашка будет стоять с огромным букетом. Не в силах сделать вдох и не в состоянии оторвать взгляд от хрупкой фигуры, облаченной в свадебное платье. И кто придумал такое дурацкое поверье, что девушек незамужних в свадебном платье хоронить надо? Спрятав красные глаза за хамелеонами, он будет ругать себя. Не успел сказать смешливой, но такой любимой Аньке, что жить без неё не может.
И платье это дурацкое… Как насмешка. Платье-то красивое. И Анька красивая. А вот ситуация в целом - нет. – Эй, парень, чей будешь? - толкнув локтём Пашку, шепнула старуха. – Жених, что ли?
– Жених, - прохрипел Пашка еле слышно.
– Поминки будут в деревне соседней. Кафешку там открыли. Хорошая, говорят. Кормят вкусно. Ты тоже приходи, бесплатно же!
Переведя взгляд на старуху, Пашка едва сдержал гримасу отвращения. И промолчал. Он просто не знал, что ответить на такое.
– Ну че, придёшь? Ежели не придёшь, так скажи. Я деду своему твой паёк заберу.
– Забирайте, - процедил Пашка сквозь зубы. Сделав шаг вперёд, положил букет. Сжав ледяную, безжизненную руку на секунду, Пашка шепнул:
– Прости, Анютка.
И, развернувшись, зашагал прочь. Понимая, что больше просто не выдержит. И в машине будет долго смотреть на трассу совершенно не стесняясь всхлипов и не сдерживая слёз.
Глава 2 - Вторая попытка
– Это что это? Эй, девка! Ты чья будешь, а? Ай, не померла бы. Ничего, у Веданы мало кто помирает, а уж такие молодые и подавно.
Я чувствовала, как меня поднимают и куда-то волокут. Но ни открыть глаза, ни сказать что-то я не могла.
Да что уж там! Даже думать не могла. Голову разрывало от боли. Мелькали картинки, сводя меня с ума, запутывая ещ1ё больше. Вот я на коленях стою и шепчу молитву. А через секунду бегу по коридору в белом халате, прижав к груди учебники. Меня маленькую привозят в жуткий замок. Этот замок пугает, но броситься со слезами к сопровождающим не могу. Мачехе плевать… И мне приходится идти вперёд, к странной женщине в чёрном балахоне. Она протягивает руку и дружелюбно улыбается, но в глазах такой леденящий холод, что хочется бежать.
Но в следующую секунду картинка меняется. Я уже не у входа в страшный замок, а у старого, заброшенного детского сада. Это всё Пашка, сволочь, заманил и сбежал. И посреди тёмного коридора заброшенного садика мне тоже страшно. Но в тоже время я прекрасно знаю, что выберусь отсюда, возьму папин ремень и буду гонять Пашку по всему двору.
– Ай, как нехорошо. Ничего-ничего, сейчас вясму приложу. Она быстро кровь остановит. Как же тебя угораздило-то, - скрипучий голос не давал провалиться в небытие. – А ну-ка, понюхай багульника.
В нос ударил резкий, тошнотворный запах. Распахнув глаза, я попыталась дернуть головой, но получилось лишь слабо шевельнуться.
– Ага, в себя пришла, значит, не помрёшь, - обрадованно пробормотала старуха, склоняясь надо мной. – Говорить можешь?
– Где я? - шепнула, едва шевеля губами.
– Дома у меня, где же ещё, - хохотнула старуха. - Ты потерпи немного, сейчас я рану на руке зашью. Ишь, как распорола!
Старуха ушла, а я попыталась осознать, что со мной происходит и где очутилась.
Повернув голову в сторону, я увидела свою спасительницу. Обычная старушка, лет семидесяти. Невысокая, полноватая. Седые волосы аккуратно заплетены в косу. Она что-то искала в небольшом мешочке, подслеповато щурясь. А когда нашла…
– Нет! - шепнула, со страхом глядя на иглу в руках женщины. Я ещё не осознавала, почему мне так страшно. Но знала точно, шить меня вот этим не надо!
– Ты чего? Иголок боишься? - удивленно спросила старуха, глядя то на меня, то на иглу. – Сейчас самогоном обдам. Да и тебе налью, хочешь? Боль притупится. У меня, конечно, и дурман есть. Но не думаю, что тебе стоит его давать.
– Не надо шить! - взмолилась я, а воображение принялось подкидывать страшные картинки с операционным столом и различными ранами.
“Заражение крови заполучить хотели? Сразу надо было в больницу идти, а не выдёргивать гвоздь и подорожником лечить!” - слышится в голове знакомый голос. А перед глазами картинка, как врач отчитывает нерадивых родителей. Это не воображение. Это воспоминание…
– Нет! - на этот раз твёрдо рявкнула я, из последних сил садясь на своем странном ложе. Узком, твёрдом и… Боже, это лавка что ли? Где я вообще?
Но осмотреться пока не могла. Кажется, старуху не впечатлили мои слова. Иглу убирать не собирается. Наоборот, спокойно наливает мутную жидкость в чашку, туда бросает иглу и нитки.
Замерла, пытаясь понять, где болит. А болит всё… Словно меня били, и довольно сильно. Старуха что-то говорила про руку, да? Посмотрев на ладони, увидела довольно глубокий порез. Глубокий, да. И лучше бы зашить. Но шить тем, что достала старуха, я не решусь.
– Очухалась? - спросила она, обратив на меня внимание. – Имя-то своё помнишь?
– Аня, - хрипло отозвалась, осматриваясь.
– А я Ведана, травница местная, теперь знакомы будем. Тебя как занесло-то сюда? В гости приехала к кому? Или… Платье мне твоё напоминает что-то…
– Куда это сюда? - тихо уточнила, чувствуя, как накатывают воспоминания. Картинки одна за одной складывались, как пазлы, в историю моей жизни. Вспомнила и метро… Но что я тогда делаю в бревенчатом доме с большой печкой, словно попала в позапрошлый век? Я ведь должна была погибнуть. Состав не успел бы затормозить, никак. Или я всё же умерла??
– Так в Глухом Логе ты, - с удовольствием пояснила женщина. – Где же я такие наряды видела, а? Словно из храма какого сбежала.
– Из храма, - шепнула, растерянно кивнув.
На воспоминания мои наложились ещё и чужие. Некой Милены, беглой послушницы. Чужие, но словно мои собственные.
– Ведана, а у вас зеркало есть? - спросила, чувствуя, как меня бьёт озноб.
– Зеркало! Да откуда такая драгоценность в наших краях? - рассмеялась травница. – Но осколочек есть. Небольшой, правда. Сейчас дам. Осторожно только, не урони. Дорог он мне, как память.
Ведана приподняла крышку сундука и достала холщовый мешочек. И из него завёрнутый в мягкую тряпицу осколок размером с карманное зеркальце.
–На, держи, - пихнула мне в руки и отступила, с любопытством наблюдая за моей реакцией.
С непонятным чувством надежды и ужаса поднесла зеркальце к лицу и ахнула, увидев отражение. Это не я… Точно не я. Эта та самая Милена, послушница. В храме несколько зеркал было.
– Так что, откуда ты такая? Из какого храма? - продолжила допытываться женщина.
– Полуденных жриц, - прошептала растерянно, откладывая зеркальце в сторону, взяв тряпочку которой был обмотан осколок, нырнула рукой в вырез платья.
Там, между платьем и рубашкой, лежит то, ради чего настоящая Милена пожертвовала жизнью.
Достав артефакт, я со страхом посмотрела на травницу. Она обессиленно опустилась на скамью, облокотилась на стол и с ужасом уставилась на артефакт.
– Вы меня им отдадите, да? - шепнула, прикусив губу, чтобы не расплакаться.
– Сбежала, значит, - качнула головой травница. – И вещь их прихватила. Искать тебя будут. Жрицы своих не отпускают.