Анна Чухлебова – Легкий способ завязать с сатанизмом (страница 22)

– А ведь вкусные были конфеты, – как-то впроброс говоришь ты, такой вот смол ток от нечего делать.

В одной книжке писали, что всяким дерьмом кормят Адамов Евы. В книжках – врут. Что ж, была рада знакомству! Передавай привет супруге, сучий ты потрох. Какое-то скомканное прощание, не реву, ой, реву. Уебывай уже с моих глаз, командировочный. Как бы теперь не сдохнуть.

Купила новую симку, скопировала нужные контакты, старую смыла в унитаз. Фамилию мою ты не знаешь, я твою тоже. Дел осталось всего на неделю – как их не делать? Буду делать. Можно бы съехать в другой отель, чтоб быстрее успокоиться, но тут оплачено, а денег у меня негусто. Как-то буду терпеть. Не станешь же ты звонить на ресепшен. На следующий день позвонил, не подошла. Это же все, да?

Мое дивное, спокойное Братское. Никакого подвоха, лишь тишина. Деревья как узоры, иней. Здесь тело меня особенно легко слушается, быстро скольжу по аллее, едва касаясь земли, перемещаюсь, куда хочу. Вот гимназистка из музыкального, мертвая дольше, чем была живая, раза в три. Какой-то композитор, у него памятник в виде ствола дерева, болтают, что это масонский. Где-то неподалеку должен лежать один из первых переводчиков Камю, но я его никак не найду, прячется он, что ли. Директор цирка всегда на посту, желтый памятник, желтый цирк. Трое парнишек, которых убило в моем универе лет за двадцать до моего рождения. Чем их там убило, знаниями? Преподавали, наверно, получше. Так ведь и наши не все живы, как-то так вышло.

Полуброждения, полуполет. В конце аллеи движение, шарится кто-то, ну пусть. Нет, стоит на месте, копает. Копает! Ноги бы уносить, но я никого не боюсь. Проскальзываю ближе, да, твой затылок, весело падают комья земли, работа спорится. Могильщик румян и любим.

– На вот тебе. – Тянет мяч-попрыгун из кармана. Что мне с ним делать. Взяла. – Фамилию свою скажешь?

Обиделся, верно, укокошить решил. Теперь простил. Я-то скажу, но ты ж не запомнишь! Запомнил, нашел, написал.

Через несколько дней я собирала вещи и заглянула под кровать в поисках потерянного носка. Носок черти с квасом съели, а вот мяч-попрыгун был вполне себе цел.

Что там эти переписки, скука же смертная. Знаешь, когда почистил зубы, гадаешь, когда сношался. Тоска! Ночные прогулки куда интереснее. Кладбища мои присмирели, ведут себя как паиньки. Пишешь, что это ты все уладил, ну конечно, все ты, болтай больше. Занесет нас еще не туда, как пить дать, лишь бы выбраться. На Братском ты начал стройку: «Нумера будут!» Деятельный и практичный ум. Кто ж тебе возит стройматериал? Ай, да не мое дело.

Я дома, в родительской квартире на окраине. Таскаю к себе Пьерошку, ну, в кукольный театр даму не приведешь. Просыпаюсь среди ночи и несколько мучительных секунд пытаюсь сообразить, кто это. Стекленею средь разговора, вздыхаю невпопад. Пропала Мальвина, невеста твоя, блядь. Да какая ж из меня Мальвина, Папа Карло я, в любой деревяшке родную душу выглядывающий.

Полгода прошли невнятно, но по-своему счастливо. О том, чтоб увидеться в самом деле, речи не шло, и это грустно, но не так уж и нужно. Худшее проклятье «чтоб мне пусто было», ну так вот, теперь мне не пусто. Остальное – помарки, мелкие промахи судьбы. В мае на голову рухнуло новое лето, так у нас и бывает, снимаешь куртку, сразу разденешься до трусов. Наконец появились деньги, жить с родителями на окраине мне в край опротивело. Настало время вернуться в центр, где каждое лето Ростов превращается в Эр Эй. Я стала искать новую съемную.

Пару раз ходила смотреть без толку, все было не то. А тут вот же, в моем доме на убийственно халтурной улице, да еще и недорого. Иду знакомым маршрутом. Низенький мой старый город с перепадами исподтишка. Только расслабишься от соразмерности и гармонии, и на тебя выпрыгнет дубайская высотка. Шутки все, розыгрыши.

У подъезда встречает брюнетка, лет на пять меня старше. Вся лепная, нарядная, а чуть забудется, гэкнет так, что и мне смешно. Поднимаемся пешком на второй, блестящий замочек в двери, мелодичный металл щелчка. Студия точь-в-точь как моя прошлая, только все намного новее, праздничнее.

– А кто здесь раньше жил?

Брюнетка кривит налитую губу, чуть вскидывает бровь, смотрит куда-то мимо.

– Это первая сдача, я сама тут жила.

Брешет как дышит. Что ж тут за погром был, что пришлось так все вылизать?

– Ну что вы, определились? Желающих много.

Некоторые вещи делаешь просто потому, что должен, пусть и не знаешь зачем. Подписала договор на автомате, на следующий день перевезла вещи, никому ничего не объясняла. В первый же вечер казалось, что сижу под стеклом, а за мной наблюдают. На другой – заметила тень за спиной. На третий – заорала, когда увидела в отражении лицо чужой женщины. Вот умница, в ад сбежала, а наследила в наследство.

Раз ножи не летают, значит, тут не опасно. Просто тревожно и тяжко, но что-то ж меня принесло здесь жить, должен тут быть смысл. Ночами будил странный вой, то ли кошки, то ли младенцы. Звякали стаканы невпопад, как в поезде. Терялись вещи. Вышагивал марш под гулкие трубы. Две недели спустя ты спрашиваешь, где же я шляюсь, нумера готовы, вокруг зацвели гигантские одуваны. А ведь и правда, не снятся мне мои кладбища. Рассказываю как есть. «Ну ты мячиком в стенку постучи». Один совет лучше другого, но правда ведь как-то стихло. Всю ночь провисела на твоей шее, трогательная и жалкая.

Пьеро новой квартирки не выносил, едва перешагивал через порог и начинал задыхаться, бедная моя куколка. Вернуться в то лето сложней, чем с того света на этот. И ведь все здесь, мир явлен и открыт. Набережную также потряхивает в поисках удовольствий, на неделе семь пятниц – да когда ж вы все работаете, если все время здесь пьете? Дон зеленеет, похабные пароходики похотливо вихляют по волнам. На Парамонах плещутся извечные плескуны. Без нас уж, без нас. Забрала Пьеро какая-то малолеточка, глаза блядские-блядские, а во всей стати все равно сквозит совесть. Может, Мальвина, может, так просто, а мне все ж легче. Береги свои лапки, принцесса лягушек.

Не знаю, почему меня не прибили соседи за стук каждый вечер. Должно быть, у них тоже стало спокойнее. Когда забываю про мяч, тень возвращается. Едва засеку, кричу в нее матом, тень шипит, а смирнеет. В укротители меня тут наняли, что ли. Да кого же еще? Все боятся, а я ничего не боюсь.

Вот и однажды, проснувшись воскресным утром, сполоснув лицо, с аппетитом съев завтрак, сбежав вниз к набережной, обнаружив на ней рядки могил, ряды могил до самого горизонта, я совершенно не испугалась. Города мертвых неизбежно сожрут города живых – что теперь, плакать? Река моя красная, небо багряное, ходят тут всякие, ой, ну знакомые лица, видела-видела в зеркале. Полыхнет в небе молния, прокатится по воде искра, а лисички взяли спички, ух, загорелась река, загорится и море, и океан, все будет гореть и сгорит. Велика важность. Дрогнул асфальт, а выстоял, значит, еще есть дела, только вперед. Горящая вода надувается цунами, плещутся всполохи под ногами, падают с неба, не зевай, успевай увернуться. Бегут вперед веселые огненные дорожки, мертвецы скучно разлагаются, ловят головами головешки, вспыхивают как свечки. У-у-у, накоптили, рыжие клубы, разглядишь тут теперь что. Впрочем, есть тут еще кто-то живой, чувствую, вижу. Иди сюда поскорее, пожалуйста, обниму тебя в последний раз.

Чернояр

Мое сокровище в землю зарыто и лежит теперь, спрятанное, не шевелится. Как было дело: она страшно боялась войны, ходила безумная, посеревшая, не спала месяц. Обратилась к невропатологу, пила таблетки, прозевала мчащийся на нее авто, умерла в реанимации. Мучила себя милая да замучила, а могла б выйти в сад, шмеля на цветке объективом поймать, улыбаться. Но она все смотрела эти мерзкие видео с пытками и ночами плакала от нечеловечьего человечьего. Теперь не плачет. Мой черед.

Я собрался в Китеж, но случился кипеш, и я не поехал. Ну как собрался, туристическая поездка на Светлояр, смотрел бы в гладь озера, а видел бы всякую гадь, плавки, лифчики, ну, так ребята писали. Макс плыл на другой берег, свело ногу, еле выбарахтался. Серый страдал желудком от пьянки. Юрец сочинил неплохие стихи, но не про Китеж вовсе, а так, про бабу. Да все про бабу, любовью только спасаемся.

Какие же отвратительные у нас кладбища: пластик, земля, грязь! Вот ты была лучшая в мире девочка, а гроб твой оббит дешевым атласом, тебя б в шелках хоронить, да денег нет и вот так. Мамаша твоя поставила у креста дурацкую фотку – такая ж ты разве была у меня? То у мамаши была такая, будто напуганная, будто на десять лет младше, при живой мамаше сиротка. У меня ты была – музыка, у меня ты была – песня, у меня ты была туман над водой, и розовеет, и голубеет Моне. Не портрет ты была у меня, а пейзаж, света божьего отражение, высший замысел. А тебя в этот глупый атлас, косплееру-деревенщине только костюмчик из такого шить, не тебя обнимать в последний раз. А тебя.

Ночью после похорон не спал, ребята слали в чат веселые кружочки. Смучило ночью купаться, и вот бегут, белеют задницы, не различишь, где чья. А ведь и со дна горя смешно, сидишь один, пьяный, сердце болит, как никогда не болело – тоже помрешь, что ль, гадаешь. И ржешь. Поскользнулся один, упал, матерится. Хорошо, что бывают живые люди, с теплыми телами, и падают, и синяки у них потом болят. Вот друзья мои, да мы три месяца поездку на Светлояр планировали. Я их отпустил – а как по-другому? Отпуска, у кого и жены. Мне теперь разве поможешь? Да нет.