Анна Чудинова – Филькина круча (страница 8)
Он знал, что на почте народу почти не было. Один человек ждал посылку, другой стоял у банкомата. Он крепче сжал коробку и шагнул в сторону операционного зала.
Наконец она увидела, как из зоны хранения отправлений вышел оператор. Мужчина средних лет в синем жилете поверх белой рубашки. В руках он нес увесистую коробку, стянутую по ребрам синим почтовым скотчем. Неожиданно для самой себя она обратила внимание на его кисти рук. При субтильном сгорбленном теле они казались ей чрезвычайно большими. Не крупными и кряжистыми, как у заводского работяги, а немного непропорциональными. Будто кто-то только на кисти навел увеличительное стекло. Странно, почему она не замечала раньше этой его особенности? Ведь она уже много раз отправляла школьную корреспонденцию именно через этого оператора. Работал он тут точно давно, еще до ее переезда в этот район.
Он держал посылку очень бережно, нежно прижимая к груди. Тонкие длинные пальцы, с заостренными, словно у пианиста, кончиками, обхватывали по бокам практически всю коробку.
Наконец он поставил ценный груз на стол выдачи и кивнул ожидающему клиенту. При этом он мотнул головой так активно, что из зализанных назад русых волос выбилась прядь и повисла тонким канатиком, блестящим то ли от геля, то ли от кожного сала.
– Телефон привязан? – она услышала высокий голос, больше подходящий женщине, чем мужчине.
Получив ПИН-код и сверив его с базой данных отправлений, оператор выдал коробку клиенту и наконец перевел взгляд на нее. Рот его тронула робкая улыбка.
– Давайте! – Он протянул вперед раскрытую ладонь и быстро опустил глаза.
Она вручила ему пачку писем, проштампованных школьной печатью, и просунула под прозрачный пластиковый экран две сторублевые бумажки.
Дверь хлопнула. Она оглянулась – на почте больше никого, кроме нее, не осталось. У банкомата тоже было пусто.
Она снова посмотрела на оператора. Он старательно выполнял свою работу: взвешивал письма, клеил штрих-коды и марки. Губы его при этом растянулись в напряженной полуулыбке, пальцы еле заметно подрагивали, а ноздри расширились так, будто он пытался втянуть весь окружающий воздух. В то же время он старательно избегал ее глаз. «Все же странный тип, – подумала она. – Интересно, о чем он думает?»
«О чем она думает?» – он на секунду задержался взглядом на клочке ее голой шеи, мелькнувшей, когда она ослабляла шелковый шарф, и тут же снова принялся старательно оклеивать конверт знаками почтовой оплаты. Ему хотелось сделать все красиво и ровно, чтобы зубчики марок аккуратно прилегали друг к другу, но руки предательски дрожали: аромат кареглазой брюнетки сводил с ума.
Он снова сглотнул, но слюна, видимо, попала не в то горло, и ему нестерпимо захотелось покашлять. Он сдавленно прохрипел в поднесенный ко рту кулак. И хотя на глаза навернулись слезы, усилием воли он подавил кашель. Все это время, чтобы не встречаться с ней взглядом, он смотрел прямо перед собой, на пенопластовую панель, прибитую к стенке его рабочего места. Там, среди разноцветных стикеров, продырявленная канцелярской булавкой висела фотография его жены с сыном.
– Ничего, – смущенно произнесла она, – все в порядке, я не тороплюсь.
Он кивнул, поднялся со своего места и скрылся в зоне хранения отправлений. Оттуда тут же донеслась пара очередей гулкого лающего кашля. Ее передернуло.
Позже, когда он вернулся и подтолкнул под экран сдачу и чеки, ее рука автоматически скользнула в сумку и нащупала там еще один конверт.
– Э-э… – она немного замешкалась с просьбой, но тут же выпалила: – Вот это еще можно?
Оператор потянул на себя маленький крафтовый конверт и, прочитав адрес получателя, наконец поднял на нее внимательный взгляд.
– Да. Конечно, можно. До Нью-Джерси будет идти около месяца.
Она кивнула и попросила сделать письмо заказным. Он натянуто улыбнулся и снова взялся за работу. Когда все было закончено, она ушла.
Он закрыл отделение на ключ и вернулся к рабочему столу. Рухнул в кресло, ноги ломило от напряжения. Он сидел, зажав ладони между колен. Голова устало свесилась. Идти домой не хотелось, но других вариантов не было.
Его взгляд упал на стопку отправлений, которые лежали в лотке на стеллаже. На самом верху покоился крафтовый конвертик.
Кому:
От:
Он облизнул губы и нахмурился. Коллеги по смене уже ушли домой. Ночные операторы будут позже: приемка заказных отправлений начнется только в два ночи. Сердце его бешено заколотилось. Он вскочил со стула так резко, что ударился коленкой о стол. Сотрясенный ударом канцелярский нож в подставке у монитора компьютера сбил со стенки слабо закрепленную фотографию.
Он перевернул упавший на клавиатуру снимок и уставился на улыбающуюся жену и насупившегося сына-подростка. В голове не было ни единой мысли о них. Он думал только
Он снова глянул на часы и приколол обратно фотографию к пенопластовой панели. Потом взял из лотка верхний конверт и переложил его к себе на стол.
Не теряя ни секунды, он открыл свой блокнот на последней странице и, тщательно выводя каждую букву, переписал адреса отправителя и получателя. Затем он внимательно осмотрел конверт: на его обратной стороне еще были влажные следы от вспотевших пальцев. Он ухмыльнулся. Умница! Ты выбрала самый надежный клапан. Треугольный, смачиваемый. Он поднес письмо ближе к носу и втянул запах у самого края клапана – тот все еще пах намокшим от ее слюны декстрином. Волна возбуждения прокатилась по его позвоночнику. У него было еще несколько секунд до того, как разбухший декстрин намертво схватится с бумагой. И хотя он знал, что в их маленьком отделении никогда не было никакой слежки за сотрудниками, все же поднял голову и, будто вор, анализирующий помещение на предмет камер, провел глазами по периметру зала. Выдохнув и снова вдохнув, он взял канцелярский нож, вставил его в непроклеенное отверстие в уголке конверта и аккуратными ритмичными движениями прошелся по всей линии клапана. Внутри лежал сложенный вчетверо лист с напечатанным текстом.
Он вытащил послание Анны и спрятал его под свою синюю жилетку, в нагрудный карман рубашки. В конверт же он вложил точно такой же лист, сложенный вчетверо. Разница заключалась лишь в том, что подложенный лист был абсолютно чистым. После он тщательно заклеил конверт, на всякий случай проинспектировав его со всех сторон на пригодный к отправке вид. Работа была сделана идеально. Как всегда!
Спустя десять минут он оделся и, поприветствовав заступающих на ночную смену коллег, вышел на улицу. Колкий подмерзший воздух неприятно пробрался через неплотно прилегающие манжеты в рукава потертой кожаной куртки. Резкими движениями он поднял воротник, посильнее натянул рукава и засеменил домой.
Еще на улице, по включенному во всех комнатах свету он определил, что дома его ждут. В окне зала, который он делил с женой, шторы были неплотно задернуты, и в щель можно было видеть горящие лампочки двухъярусной люстры и верхний край шкафа. Тускло освещенный прямоугольник окна сына был расчерчен клеткой железных прутьев и единственный на всем восьмом этаже напоминал тюремное окно. После нескольких попыток суицида решетка была единственным вариантом уберечь не совсем здорового сына от несчастного случая. Кажется, мальчик даже не заметил, что его оградили от мира, но его матери точно стало спокойнее.
Уже у самого подъезда он замедлил шаг. Сколько раз за вечер они выглядывали в окна, смотрели в ночную тьму, пытаясь отыскать его сгорбленный силуэт? Он покривился. Семейная жизнь ему давно опостылела, да и хорошего отца из него не получилось. Но с ними было удобно. Его почти не трогали, не устраивали ему скандалов, не заставляли принимать трудные решения. В конце концов, у него всегда была тарелка еды, чистая одежда и крыша над головой. Все остальное можно было перетерпеть.
Когда он зашел в квартиру, тут же включился телевизор.
– Это я… – произнес он будто сам себе.
В обеих комнатах с его приходом вдруг началась активная деятельность. Он глянул в открытую дверь зала – жена, не поднимая на него глаз, дотянулась до пульта от телевизора и стала переключать каналы. В дальней комнате заиграло оглушительное техно из колонок сына.
Он по привычке поморщился, но на самом деле ему было все равно. Все эти звуки были ничем по сравнению с неистовыми ударами сердца, которые эхом отдавались в его голове. Он чувствовал тепло сложенного листка бумаги в своем нагрудном кармане. Оно его будоражило. Ему хотелось сбросить с себя всю одежду и тереть себя жесткой гладкой поверхностью этого листа. Хотелось взять его в рот и кусать, кусать, кусать, заставляя бумагу мокнуть и рваться под его зубами.
– Есть будешь? – Внезапно жена появилась в коридоре.
– Да, сейчас, – резко ответил он, чтобы подавить злобный крик. – Руки только помою.
Не глядя на жену, он поставил свою сумку на подставку, снял верхнюю одежду и поскорее скрылся в ванной.