Анна Чудинова – Филькина круча (страница 10)
Он отдышался, вскинул голову к небу и вдруг с изумлением обнаружил, что беззвучно горько плачет. Утерев мокрые щеки, он зашел в дом.
Чем дольше они переписывались с Анной, тем откровеннее были их мысли. Но просто слов ему уже было мало. День ото дня в нем росла злость. Он и сам не мог точно понять, на что именно он злился, но больше всего на свете он хотел увидеть ее, отыскать в ее глазах подтверждение всему тому, что она говорила. Разве он не имеет на это право?
Спустя пару недель от начала их откровенной переписки он получил первый выговор на работе за халатность. Он стал путать отправления, совал письма не в те абонентские ящики, ошибался с цифрами на штемпельных оттисках, подолгу искал посылки в зале хранения. Да он и сам заметил, что все чаще погружался в липкие мысли об Анне. От них внутри все горело жаром, ему хотелось прикоснуться к ней хотя бы кончиками пальцев.
Когда она перестала заходить на почту, он старался больше времени проводить в зале хранения отправлений. Там, среди стеллажей, забитых коробками, пакетами и конвертами, ему легче дышалось.
Он взял канцелярский нож и вскрыл вновь поступивший мешок с корреспонденцией. До конца рабочего дня оставалось всего ничего, и он хотел скоротать время.
Хлопнула входная дверь. Он выглянул в операционный зал. Какая-то сухая старушка в легком пальто и косынке шла к его рабочему месту. Он хотел было сделать шаг вперед, но за пожилой женщиной увидел
– Да, секунду, сейчас только деньги сниму – и к тебе! – от ее голоса, такого близкого и звенящего, внутри все заходило ходуном. Сердце подскочило к горлу и готово было выпрыгнуть. Он отступил назад, прячась за дверной проем. Что ж, старушку обслужит другой оператор.
Дверь снова хлопнула. Он снова выглянул – у банкомата крутился какой-то паренек.
Стараясь не шуметь, он забросил мешок с корреспонденцией на первый попавшийся стеллаж. Он знал, что второй оператор сейчас занят старушкой, а начальник смены торчит у себя в кабинете и еще не скоро высунется в зал. Его хватятся минут через пятнадцать, не раньше. Да и какая ему теперь разница? Ему нужна была только она, все остальное вдруг стало таким мелким, неважным.
Словно грабитель, он на цыпочках дошел до шкафа с верхней одеждой, достал куртку, нажал ручку служебного входа и неслышно выскользнул на улицу.
Снаружи уже смеркалось. Еще совсем по-весеннему голые кроны деревьев чернели углем в вечернем сиреневом небе. Она прошла мимо, кажется даже не заметив его. Та, которая ласкала его словами, ненасытно покрывала поцелуями все возвышенности и впадины его тела и, словно изголодавшись, отдавалась ему три последних письма подряд. А сейчас она увлеченно болтала с кем-то по телефону, вгрызаясь шпильками черных сапог-чулок в подтаявший наст дорожки. Она шла вниз по улице, к Филькиной круче. Его Анна, она удалялась от него, так и не приблизившись. Она ускользала.
Жгучая ярость вновь накрыла его с головой. Он не хотел разговоров, не хотел писем, разоблачений, он хотел лишь одного – обладать ею целиком. Нос словил знакомые нотки цветущей липы, скользнувшие мимо с порывом ветра. Уголки рта растянулись, обнажая острые желтые клыки. Из приоткрытых губ вывалился незнакомый ему до этого тихий хриплый звук. Он сунул кулаки в карманы и неспешно двинулся за ней.
Было хорошо. Прозрачные, уже совсем размытые в сизом небе закатные лучи и такой свежий, проветривающий голову весенний воздух! Хотелось поскорее избавиться от тисков новых сапог и опустить горящие, сбитые в кровь ступни в обжигающе холодную воду. А может, дойти до озера, прежде чем идти домой? Но лед еще не сошел, хотя прогулку до берега она вполне могла себе устроить. В телефоне продолжала трещать Светка.
Аня держала трубку у уха, но больше не слушала про то, что она должна поговорить с Толиком, заставить его приехать к ней из Америки сюда, в крохотный заводской городишко на Урале. Бросить все и приехать к ней! Боже, разве это возможно? Но без него она уже не могла. И не хотела. Без него все было как-то скучно, серо и бессмысленно. Он единственный был… светом в ее оконце…
Сзади покашляли, она обернулась – какой-то мужчина в кожаной крутке и шапке в облипку понуро шел за ней на довольно большом расстоянии. Потом он резко остановился и стал что-то искать в карманах.
Успокоившись, что он занят своими делами и до нее ему нет никакого дела, она пошла дальше. Впереди виднелись серо-бурые стволы Филькиной кручи.
Когда она скрылась за поворотом, где начиналась рощица, он ускорил шаг. Внезапно с ближайшего к нему дерева в воздух взмыло облако ворон и, базарно каркая, полетело обрывками жженой бумаги в небе. По улице через дорогу шли две смутно знакомые фигуры. Женщина под руку с подростком. Ровная твердая походка и подпрыгивающие рядом шаги. Он тут же узнал в этой паре жену и сына. Где-то в подворотне залаяла собака. Он быстро отвернулся и, поймав липовые нотки духов беглянки, поспешил к перекрестку.
Выйдя из-за угла дома в конце улицы, он увидел ее тонкие цыплячьи ножки в черных сапогах, мелькающие среди деревьев. Уверенным шагом он перешел дорогу и нырнул в рощу. Аня миновала уже круглую постройку и уходила все дальше, к озеру. Он добежал до домика и в тот момент, когда она вновь оглянулась, успел спрятаться за него. Он прижался плечами к деревянной стене. Из-под стрехи крыши вдруг выпорхнула маленькая серая птичка. В вечерней тишине рощи он слышал свое сдавленное сопение, в котором явно улавливались надсадные звериные нотки.
Не теряя времени, он вышел из засады и пошел прямо на Аню. Она уже поднялась на насыпь кручи, чтобы спуститься к берегу. В несколько больших прыжков он настиг ее, схватил за шею и повалил в колючие кусты шиповника, скрытые от дороги толстыми стволами берез и лип.
Она хотела закричать, но он прижал мощную лапу к ее губам.
– Ну куда же ты собралась, милая? – прошипел он сквозь зубы.
Аня мычала в его ладонь, барахтаясь, как жук, на талом снегу.
Он выхватил из правого кармана канцелярский нож и сунул самый кончик к ее лицу. Аня резко замерла, замолкла и часто заморгала.
– Ну вот он же я! Что же ты неласкова со мной? Ведь я же для тебя был всем… светом в твоем оконце, разве нет?
Аня вытаращилась на него. Из-под подвернутого края его шапки вылезла прядь сальных волос.
– Анечка Хрустицкая, как же так? Ты вмиг забыла, как больше всего на свете хотела слушать меня, слышать меня, чувствовать меня, отдаваться мне… Так я вот весь перед тобой. И мы должны быть друг у друга, прямо как ты хотела, разве нет?
Аня взвизгнула ему в ладонь и замотала головой. Из уголков ее глаз покатились крупные слезы.
– Ну что ты, детка? Делиться самым важным, быть ближе, чем священник за ширмой. Это ты да я. Вот и все, что нам нужно. Наша вечная близость. Наше слияние. Мы теперь как одно будем. И больше не нужны никакие переписки.
Аня стала брыкаться и мычать.
– Нет, нет, так не пойдет… – он ткнул лезвием в ее щеку, присмиряя. По нежной бархатистой коже правой щеки поползла капля, оставляя за собой тонкий алый след.
Аня замерла.
– Если не будешь рыпаться, я уберу руку, хорошо?
Аня кивнула.
Держа нож у шеи, он медленно отнял левую ладонь от ее рта и погладил ее по щеке. Пальцы прожгло током. Его Аня была как никогда близка, осталось совсем немного, чтобы соединиться полностью. Она отпрянула.
– Нам ведь и правда теперь незачем писать друг другу письма.
– Это ошибка, – трясущимися губами прошептала она. – Я ничего вам не писала.
– И не потому, что для меня никто не предназначен в этом мире… – передразнивая Аню, произнес он писклявым голосом. – А потому, что я этого человека уже нашла… И это вы, Анатолий!
Она сглотнула.
– Не нужно больше трахаться виртуально, Анечка! Твой Толик перед тобой…
Он навалился на нее всем корпусом, задрал юбку. Длинные пальцы впились в упругую теплую ляжку под тонким прозрачным капроном. Аня дрожала от ужаса. Он медленно потянулся ощерившимся ртом к ее бледным, почти бескровным пухлым губам. Ему так хотелось согреть ее страстью, вдохнуть в нее самого себя, стать одним целым. Не моргая он смотрел в ее глубокие, широко распахнутые карие глаза, не замечая, как по миллиметру она пытается отползти назад.
– Куда же ты? – Он бросил нож, стиснул ее шею обеими руками и рывком притянул Аню обратно к себе. Все это время он продолжал жадно впиваться взглядом в ее карие глаза. Он так хотел, чтобы в этих темных глубинах светилось обожание, вожделение, любовь. Даже оторопь от дикого всепоглощающего страха вполне сгодилась бы для первого свидания, но ничего, кроме брезгливого отвращения, он не видел. К его горлу вновь подкатила удушающая ярость и обида. Тело затрясло мелкой дрожью, он сильнее сжал Анину шею.
Дышать было тяжело. Она уже ничего не видела, глаза застилали слезы. В размытом изображении время от времени проявлялось лицо оператора. Перекошенная уродливая гримаса нависала над ней. Приглушенно, как в толще воды, слышались его сдавленные всхлипы.
– Я не хочу тебя терять, Анечка…
Пальцами левой руки она потянулась к канцелярскому ножу, который упал совсем рядом. На секунду ей захотелось, чтобы кости вышли из суставов, а мышцы натянулись так сильно, чтобы она смогла ухватиться за ребристую желтую ручку. Но ничего не получалось. Она пыталась еще и еще – и вот, схватила! Изо всех сил, что остались у нее, она пырнула почтальона в бок.