Анна Чернышева – Царская невеста. Я попала. Книга 2 (страница 11)
***
Подъезжали к усадьбе в послеполуденных сумерках. Зимний день кончается рано: уже после четырёх часов свет идёт на убыль, и на небе разгорается бледный закат. Пастельные холодные оттенки напомнили мне вечера в Санкт-Петербурге на акварелях известных художников. Но нетерпение, бурлившее в моей крови, не давало в полной мере восхититься красками уходящего дня.
Уловив запахи дыма из многочисленных печей, навоза из конюшни и сараев, услышав далёкий лай собак и звуки жизни, я внезапно закрыла глаза, ощутив подступающие слёзы. Каково оно всё будет?
Борис, возглавлявший санный поезд, прискакал ко мне и возвестил:
– Приехали, Аринушка! – радостно оскалив зубы, подмигнул и умчался снова вперёд.
Я же, невольно поднеся руку к сердцу, затаив дыхание, ожидала, когда сани остановятся и можно будет из них выйти. В этот раз я приехала сюда не в роли барыни, поэтому дверку мне никто не откроет, ручку не подаст. Почувствовав, что лошади встали, я открыла дверцу и ловко выскочила наружу.
Терем в морозном инее был прекрасен. Ещё лучше, чем я его помнила. Белоснежное каменное основание, деревянные брёвна, уходящие наверх. Тепло и приветливо светившиеся окна…
Пока мужчины уводили лошадей, а к саням подходили дюжие молодцы для того, чтобы отвязать багаж, я во все глаза разглядывала хозяев, вышедших поприветствовать гостя. Прямая спина Анастасии Ивановны, подставляющей щёку для сыновнего поцелуя. Раскрасневшееся лицо Софии, стоявшей перед мужем и разглядывающее Бориса, улыбающийся Глеб. Даже чернявая Соломея вышла, накинув дублёный полушубок с меховой оторочкой и сияя глазами. Но ни Михаила, ни тем более Петеньки не было.
Радостно гомонящая толпа встречающих пошла по лестнице в дом, я же, вспомнив, где моё место, пошла за мужиками, несущими два тяжеленных сундука. Следовало выяснить, где покои Бориса, и распаковать вещи, чтобы барин сразу почувствовал себя, как дома.
В узких коридорах пахло по-прежнему. Немного ароматной сосной, гораздо сильнее – варёным мясом и мёдом, чуть-чуть пылью. Я, стараясь не сильно пялиться по сторонам, изо всех сил напрягала слух и пыталась уловить хоть намёк на детское сюсюканье, на топоток лёгких ножек, тоненький лепет или даже плач. Но дом был полон голосов взрослых, а в остальном безмолвствовал.
Запомнив, где покои Бориса и распаковав его вещи, которые понадобятся при отходе ко сну и сразу утром, я вышла прямо из комнаты на террасу со сдвоенными теремными окнами. Они были не застеклены, поэтому тут царил такой же холод, как и на улице. Накинув платок и свою каракулевую шубку, я полной грудью вдохнула морозный воздух и огляделась. На горизонте, за забором, темнел лес. Покрытые снежными шапками ели, голые ветви берёз. Сквозь поле, где когда-то Мишенька собирал мне свадебный букет, вилась утоптанная тропинка к опушке.
На глаза навернулись слёзы. Я вспомнила вечер, когда в порыве благородной дурости бросилась спасать человека, которого никогда не знала. И в один миг лишилась всего, что стало мне так дорого…
Стук копыт привлёк моё внимание. Два всадника скакали из леса по той самой тропинке прямиком к терему. Сердце, до этого сладко сжимавшееся от тоски, вдруг резко понеслось вскачь. Ещё не успев глазами разглядеть того, кто так яростно нёсся к дому, я всем своим нутром почувствовала Михаила.
В сумерках уже было не разглядеть лица, но посадка, гордый наклон головы, руки, держащие поводья – всё было до боли знакомым. Впившись взглядом в этого всадника, я проводила его взглядом до самой калитки.
Раздались отрывистые приказы:
– В конюшню… обтереть… накрыть попоной… да, – далёкий голос произносил слова до боли знакомым тоном, отрывисто глотая гласные.
Наконец, калитка хлопнула, и друг за дружкой всадники вошли во двор. Размашистым шагом подбираясь к крыльцу, они споро шли в дом.
«Ну же… посмотри, посмотри наверх… я здесь», – шептала я, как заговорённая, впиваясь взглядом в того, в ком узнала мужа. – «Я вернулась к тебе…»
Сжимая пальцы в кулаки, я холодными губами заклинала его, а у самой сердце переместилось в горло и не давало дышать. Меня всю колотило от волнения, от любви, от исступления. Вот же я! Посмотри!
Михаил поднял голову и поймал мой взгляд. Сердце бухнулось в пятки.
Глава 7
Отсутствующим взглядом скользнув по моей фигуре, он отвернул в голову и, глядя под ноги, чтобы не упасть, исчез из моего поля зрения. Раздались шаги по лестнице, хлопнула массивная деревянная дверь. Вошёл в дом.
Ну а что ты хотела? Ты – Маша, да не наша. Как он может тебя узнать? Это только тебе, дуре, сердце может что-то подсказывать. А он – мужик. У него полно забот, и разглядывать служанок на галерее ему не пристало…
Ругая себя последними словами, старалась отвести от сердца обиду, оправдать любимого, сохранить душевное равновесие. Ничего, прорвёмся. У меня есть ещё несколько дней, чтобы что-нибудь придумать.
Вернувшись в комнату, я услышала, как внизу зовут на трапезу. Не зная, как себя вести, я всё ж решила спуститься вниз и попасться кому-то на глаза.
– Проходи, чего вылупилась? Барыня велела вам на кухне накрыть со Степаном, – накинулась на меня какая-то девка, которая тащила в обеденный зал серебряный поднос с огромной шипастой рыбиной. Осётр? Стерлядь? У рыбины изо рта торчало свежее яблоко, а вокруг были разложены кусочки морковки, кучки с гречневой кашей, сочившиеся жиром, и всё вместе умопомрачительно пахло.
Я отошла от двери пиршественной залы, в которой всего год назад беспечно трапезничала и наслаждалась семейными беседами. Повернувшись, побрела на кухню, внимательно глядя под ноги и карауля непрошёные солёные капли, готовые вот-вот сорваться вниз, на цветастые вытоптанные половики. Уже слышала, как на кухне о чём-то гомонят дворовые, как вдруг чья-то сильная рука меня развернула и я услышала знакомый голос:
– Куда собралась? Идём, не привык я в одиночестве трапезничать…
Хмыкнув про одиночество, я впервые в жизни обрадовалась присутствию Бориса. Вложив в его ладонь свою руку, пошла за ним в залу.
Столы, как я и помнила, стояли буквой «П». Домашние уже рассаживались. Во главе стола возвышалась внушительная фигура Анастасии Ивановны, моей свекрови, а справа от неё пустовало два места. Слева тоже было пусто одно место – туда и направился Борис, волоча меня за руку.
Церемонно поцеловал матушку, уселся по левую руку и жестом приказал мне занять место слева от него, за столом, который стоял под углом к его месту. Я, потупив глаза, скромно присела, перекинув концы платка за спину. Сегодня я была одета удобно и неброско: на голове платок со свисающей по бокам вуалью, на лбу – расшитая жемчугом повязка. Анастасия Ивановна, нахмурившись, наклонилась к старшему сыну:
– Ты бы, Боренька, прислужницу на кухню отправил, негоже ей с боярами трапезничать.
– А вы бы, матушка, пустили меня по правую руку сидеть, как и положено старшему сыну, – дерзко глянул её в глаза, ухмыльнулся.
Анастасия Ивановна потупила глаза, но тон её смиренным не был:
– Михаил поместьем управляет вместо тебя, залётного. Он тут хозяин, и по праву занимает своё место.
– Ну а я для нашего рода будущее обеспечиваю, бегая по государевым делам в Москве. Поэтому уж позволь мне трапезничать так, как я хочу. Арина останется, будет мне блюда подавать да вино наливать. А коли не нравится – так тут же назад вертаемся!
Тихий голос Бориса обманчиво обволакивал, но любой, кто слышал, отчётливо уловил угрожающие нотки. Да, не всё гладко в славном семействе…
Свекровь кивнула и больше к сыну не поворачивалась. Трапезная наполнялась людьми. Вот слева от меня мышкой проскользнула чернобровая Саломея: спина прямая, будто палка, подбородок задран. Пава. От неё пахло какими-то сложными духами. И где только взяла?
Напротив заняли свои обычные места Софья с Глебом. Ох уж, эти голубки! Отчего у них до сих пор нет детей? Даже сейчас они держались за руки и о чём-то шептались, улыбаясь друг другу. Поймав взгляд Глеба на своём лице, опустила глаза. Надо помнить, что я им неровня… А то забудусь, как скажу что-нибудь, вышвырнут прямо на снег. И поминай, как звали.
Воины из нашего сопровождения и люди из поместья заняли свои места, и только двух человек не было – Михаила и Петеньки. Ладони чесались от нетерпения, дыхание сбивалось. Где же они?
Когда все собрались, в столовую твёрдым шагом зашёл Михаил. Прямой и уверенный. Ни на кого не смотрит. Поцеловал в щёку матушку, сел. Кивнул брату, улыбнулся. Чётко выверенные действия, не требующие лишних затрат энергии.
Между тем на его бровь упала прядь, которой не было раньше. Оброс. В мягкие каштановые волосы хотелось запустить руки, почувствовать их невесомую лёгкость. Карие глаза темны, ничего по ним не прочтёшь. Полные губы сжаты. Ни одна эмоция не проскочит в эту крепость.
Поняв, что я пялюсь на него, как ненормальная, отвела глаза и украдкой оглядела всех присутствующих. Моё место рядом с Михаилом пустовало. Уже слуги поплыли вереницей, внося подносы с яствами. Все оживились, застучали ложки, полился тихий разговор. А рядом с Михаилом было пусто. Где Петенька?!
Опустив глаза, вспомнила, что я тоже голодна. А ещё – что Борис ожидает, что я буду за ним ухаживать. Улыбнулась, тихонько спросила, чего он желает. Положила ему в серебряную тарелку половину жареной курицы – грудь, крыло, ногу. Квашеной капусты, тушёных овощей. Налила из кувшина терпкое красное вино. Ест.