Анна Чернова – Последняя ошибка (страница 1)
Анна Чернова
Последняя ошибка
Глава 1
Я везу мужу ужин в контейнерах и бутылку его любимого «Бароло» через полгорода. Хочу устроить сюрприз. О том, что сюрприз приготовил он, я узнаю ровно в ту секунду, когда толкаю плечом дверь его кабинета.
Профессор Воронцевич сидит в кресле, а перед ним на коленях устроилась молодая девица в очень недвусмысленной позе. Я косметолог и даже сейчас, когда в глазах темнеет от шока, профессионально считываю её лицо: рано поставленные нити в скулах и губы, перекачанные филлером.
— Приятного аппетита, — желаю я.
Бутылка вылетает из руки раньше, чем включается голова. «Бароло» разбивается о книжный шкаф, и красная жидкость расползается по корешкам бесценных монографий, которые он писал ночами. Контейнеры отправляются следом, жаркое живописно растекается по чьей-то многострадальной диссертации.
— Марина! — Аркадий вскакивает, на ходу застёгивая ремень. — Это совсем не то, о чём ты подумала!
— А я ничего такого и не подумала, — отзываюсь я, хватая со стола тяжёлую бронзовую сову. — Решила, что бедная девочка линзу обронила, прямо тебе в штаны! А ты галантно позволяешь искать.
Сова улетает в стеллаж. Студентка с писком забивается в угол и прикрывается дипломом. Я смахиваю с подоконника горшок с геранью, за которой мой муж непонятно почему трясется, и земля рассыпается по паркету.
— Прекрати истерику! — Аркадий перехватывает моё запястье. — Веди себя достойно, а не как торговка на рынке!
Договорить я ему не позволяю. Кулак сам находит его холёную скулу. Хрустит то ли его челюсть, то ли мои костяшки, боль простреливает от пальцев до локтя и приносит странное облегчение.
Муж отшатывается, прижимая ладонь к лицу. Под пальцами уже наливается багровый отек, и я машинально отмечаю: сойдёт дней за десять, не раньше. В его глазах нет ни стыда, ни вины — только удивление. Так смотрят на сломавшийся прибор, который много лет работал безотказно.
— Ты совсем рехнулась, — цедит он сквозь зубы.
— Это я рехнулась? Я приехала тебя ужином кормить, а ты тут экзамен по углублённой программе принимаешь!
— А что мне было делать? — внезапно срывается он, и тон меняется на глазах. Пойманный с поличным муж за секунду переобувается в прокурора. — Сколько можно ждать? Мать каждое воскресенье про наследника спрашивает, отец рукой махнул на продолжение рода. Со мной всё в порядке, Воронцевичи крепкая порода. Значит, дело в тебе. С брачком мне жена досталась! А Эвелина молодая, здоровая, из уважаемой семьи, не то что ты…
Холод в животе превращается в лёд. Я наизусть знаю эту мелодию, её пять лет напевает все его семейство хором за воскресными обедами под чай из фамильного сервиза.
— Знаешь, Аркаша, за пять лет ты сам ни разу не сдал анализы, — выпрямляюсь я, поправляя на плече сумку. — Тебе и в голову не пришло, что крепкая порода может дать осечку. А я сдаю каждый год, и у меня всё идеально. Так что я бы на твоём месте не торопилась с диагнозом, кто из нас тут бракованный.
Разворачиваюсь и выхожу, аккуратно прикрыв за собой дверь.
На лестнице ноги на секунду сдают, и я опираюсь о холодные перила. Где-то глубоко, под коркой ярости, тихо поскуливает девочка, которой пять лет внушали, что она недоделанная. Я разрешаю ей поскулить ровно один лестничный пролёт. А потом сажусь в машину и завожу мотор.
Когда-то этот человек читал мне Бродского на прокуренной общежитской кухне и смотрел так, будто умнее меня женщины не рождалось. Сейчас от нежности не осталось и следа.
Наша квартира в сталинке на Патриарших — свадебный подарок свёкра, Германа Аркадьевича. Подарок с подтекстом: живите, плодитесь, приумножайте династию. По стенам в массивных рамах развешаны Воронцевичи в три поколения, и все они смотрят на меня сверху вниз, будто на прислугу, которую по недоразумению пустили в парадную.
— Что, не доглядели за внучком? — интересуюсь я у портретов, скидывая туфли.
Портреты молчат выразительно, с фамильным укором.
Я иду в гардеробную и распахиваю его шкаф. Костюмы висят плотно, один к одному, выглаженные до хруста, каждый ценой в мою месячную выручку по клинике. Рубашки разложены по оттенкам, обувь ручной работы стоит на колодках. На отдельной полке его особая гордость — коллекция курительных трубок, которые он набивает на веранде, изображая мыслителя позапрошлого века.
Оглядываю этот идеальный мужской натюрморт глазами косметолога. Аркадий трясётся над собственной упаковкой не меньше, чем над костюмами: крем под глаза дороже моего, регулярные чистки, нить под подбородок, которую он стыдливо называл «массажем». Крепкая порода, которую полжизни бережно реставрируют. И это меня записали в бракованные?!
Достаю с антресоли самые большие чемоданы, с которыми мы летали на конференции, где я мило улыбалась его коллегам и выслушивала, какая у профессора молодая жена и когда же, наконец, пополнение.
Чемоданы набиваю быстро: костюмы летят комом, трубки сыплются сверху, флакон его парфюма с ноткой пафоса и нафталина кладу отдельно, чтобы доехал до помойки целым.
Тащить тяжело, лифт еле вмещает оба чемодана, но злость — отличное топливо. У мусорных баков курит сосед с пятого, Семён Маркович, бывший дирижёр, который всегда смотрел на Аркадия с лёгкой брезгливостью.
— Марина Андреевна, никак переезд? — приподнимает он кустистую бровь.
— Генеральная уборка, Семён Маркович. Выбрасываю всё, что больше не пахнет порядочностью.
Он окидывает взглядом содержимое чемоданов, узнаёт хозяйские трубки и одобрительно кивает.
— Дело святое. Помочь?
Вдвоём мы водружаем чемоданы на бак, и Семён Маркович лично открывает их нараспашку, чтобы добру было легче найти новых хозяев. К утру половину растащат, и где-то по району будут щеголять в профессорском кашемире работяги, которым он точно к лицу больше.
Возвращаюсь наверх почти в хорошем настроении. Но в кабинете меня поджидает главное.
На письменном столе под зелёной лампой лежит рукопись. Главный труд жизни профессора Воронцевича, монография, над которой он трясётся четвёртый год, как Кощей над яйцом со своей смертью. Рядом стопками черновики чужих диссертаций, которые аспиранты годами приносят ему на правку, а он держит при себе и выдаёт чужие мысли за собственные.
Эта книга должна была сделать его академиком.
Первая мысль проста: спички в кухонном ящике, балкон рядом, пара минут — и от династического наследия останется кучка пепла.
Я даже достаю спички и кручу коробок в пальцах. А потом во мне просыпается врач, который никогда не убирает симптом, если можно убрать причину. Сжечь — это слишком быстро и слишком милосердно. Пепел он оплачет, спишет на стихию, восстановит по черновикам и через год снова будет важно цокать языком на учёном совете.
Я убираю спички и беру телефон.
Открываю знакомый пиратский ресурс, куда студенты со всего мира бесплатно сливают научные статьи, за которые издательства дерут безбожные деньги. Прекрасное, демократичное место, откуда уже ничего не вытравить никаким адвокатом.
Сканер на профессорском принтере быстрый, Аркадий не экономил на технике для своего гения. Лист за листом монография ложится в память аппарата. Следом отправляются чужие диссертации, его тайная коллекция украденных идей. Я собираю аккуратный архив и щедро публикую в открытый доступ. Пусть молодые исследователи, у которых нет богатого папы и фамильной квартиры, разберут наработки великого Воронцевича на цитаты. А их научные руководители заодно узнают, чьи мысли годами выходили под его именем.
К тому моменту, как загрузка завершается, чувствую себя, как после трехчасового сеанса расслабляющего массажа.
Телефон звонит, когда я любуюсь делом своих рук. На экране «Эльвира Викентьевна» — свекровь собственной персоной. Сынок уже поплакался мамочке?
— Марина, — голос у неё выдержанный и холодный, как её любимый херес. — Что происходит? У Аркаши синяк во всё лицо. Ты подняла руку на моего сына?
— Здравствуйте, Эльвира Викентьевна. С почином вас, узнаёте новости прямо с кафедры.
— Не дерзи. Семья — это терпение и жертва. Я тридцать лет терпела характер Германа и держала дом. А ты при первой трудности устраиваешь балаган.
— Это вы про трудность по имени Эвелина?
На том конце повисает пауза, в которой слышно, как трещит её хвалёная выдержка.
— Что ты несёшь?
— А вы у сыночка уточните. И заодно спросите, почему за пять лет ваш породистый мальчик не удосужился сдать ни одного анализа. Прежде чем называть меня бракованной, проверьте, не в вашем ли благородном фарфоре треснула фамильная чашка.
— Да как ты сме…
Я нажимаю отбой и кладу телефон экраном вниз. Сердце колотится, руки чуть дрожат — не от страха, а от нахлынувшего адреналина. Эти люди не привыкли, чтобы прислуга огрызалась.
В тишине квартиры портреты Воронцевичей смотрят на меня всё так же надменно. Только теперь мне на их укор глубоко плевать.
Опускаюсь на пол в прихожей, спиной к стене, под рамой с прадедом-нэпманом, и к горлу подступает спазм. Пять лет я грела этот мраморный мавзолей, считала циклы, плакала над тестами с одной полоской и винила во всём себя.
Слёзы подступают, но я их сглатываю. Реветь в одиночку в чужой квартире слишком жалко. Мне нужен живой человек и желательно с дипломом психолога.
Достаю телефон и набираю Алису.
— Тихонова, ты дома? — выдыхаю в трубку, вытирая щёку тыльной стороной ладони. — У меня для тебя клинический случай. С разгромом кабинета, мордобоем и публикацией научных трудов в особо извращённой форме.