Анна Чернова – Последняя ошибка (страница 3)

— Тогда поздравляю. Через три дня вы будете свободной и обеспеченной женщиной, – обещает адвокат.

Я ему настолько верю, что покупаю билет в Симферополь на следующую пятницу, совершенно не подозревая, как сильно изменится моя жизнь от этого решения...

Глава 3

Крым лечит лучше любого психолога. Я просыпаюсь под шум прибоя, ем свежую рыбу прямо на террасе и не отвечаю ни на один звонок с московским кодом. Аркадий, свекровь, адвокаты остались где-то за горами, в другой жизни, к которой я возвращаться не намерена.

Главное решение я принимаю на второй день, нежась в тепле нежного июньского солнца. С мужчинами завязано. Все они одинаковые, и даже самый идеальный рано или поздно заводит себе аспирантку с накачанными губами. Так что отныне у меня роман с морем: оно не врёт и не требует продолжения династии. Как минимум плюс два очка в его пользу.

Вечер пятницы провожу на террасе ресторана над самой водой, потягиваю местное белое и смотрю, как солнце неторопливо тонет в воде. Впервые за месяц мне почти хорошо.

— У вас занято? — раздаётся низкий голос, и, не дожидаясь ответа, мужчина опускается на стул напротив.

Я поднимаю глаза, чтобы отшить наглеца, и на секунду теряю заготовленную колкость. Он до неприличия хорош. Лет сорока с небольшим, с проседью на висках и лицом, к которому совершенно точно не прикасался ни один мой коллега по цеху, — суровая мужественность, обветренная солью и солнцем. Под тёмным взглядом читается уверенность человека, которому давно никто не говорил «нет».

— Вообще-то занято, — наконец отзываюсь я. — Этим стулом я отгораживаюсь от таких, как вы.

— От загорелых и остроумных? — он и не думает вставать.

— От самоуверенных. Загар сойдёт, а второе, боюсь, диагноз пожизненный.

— Марк, — представляется он, будто я спрашивала. — И я не самоуверенный, а статистически обоснованный.

— Это что ещё за зверь?

— Редко ошибаюсь в людях, а в женщинах вообще никогда. Вы весь вечер смотрите на закат с таким лицом, будто только что кого-то закопали. Мужа?

— Какая прозорливость. По мне что, заметно?

— Только по тому, как вы держите бокал. Так сжимают горло, а не посуду.

Я невольно ослабляю пальцы, он это замечает, и в уголках его глаз собираются морщинки от скрытой улыбки.

— Развелась, — зачем-то признаюсь я.

— Надеюсь, он мучился.

— Мучился ровно столько, сколько я выносила его костюмы на помойку. А заодно публиковала его научные труды в открытый доступ.

Марк откидывается на спинку стула и хохочет в голос, так, что на нас оборачиваются с соседних столиков. И вот тут я понимаю, в чём подвох. За пять лет брака мой профессор ни разу не смеялся над моими шутками. Он их снисходительно пояснял.

— За научные труды отдельный тост, — он подзывает официанта и заказывает что-то местное, безошибочно ткнув в самую дальнюю строчку винной карты. — Женщина, которая мстит через открытый доступ, не может быть скучной.

— А я и не нанималась вас развлекать. Вообще-то у меня сегодня романтический ужин, – я делаю жест в сторону темнеющей воды и делаю большой глоток из бокала. — С морем.

— Море не обидится, если я ненадолго вклинюсь. Мы с ним на короткой ноге.

— Друзья детства?

— Скорее, деловые партнёры, — усмехается он, и в этой усмешке мелькает что-то, чего я пока не считываю.

Мы переругиваемся ещё час, и это похоже на фехтование, где каждый мой выпад он отбивает и тут же возвращает с процентами. Аркадий в таких поединках побеждал за счёт веса регалий. Марк побеждает потому, что ему правда смешно и интересно. И от этого внутри что-то опасно подтаивает.

В какой-то момент в затуманенном местными напитками мозге услужливо всплывает голос Алисы. Первый встречный красавчик. Назло Воронцевичу и его крепкой породе. И вот он, этот красавчик, сидит напротив и смотрит на меня так, будто я единственная интересная женщина на всём побережье.

— Хочу честно предупредить, — я отставляю бокал. — Я только что поклялась, что больше ни один мужчина ко мне не приблизится. У меня теперь принцип.

— Прекрасный принцип, — Марк и не думает спорить. — Уважаю женщин с принципами. Поэтому не двинусь с места и пальцем не пошевелю. Если вашему принципу и суждено пасть сегодня, то исключительно вашими стараниями.

Сказано это так, что в груди дребезжит та самая струна, что порвалась на кафедре неделю назад. Только звук теперь совсем другой.

— А вы наглый.

— Терпеливый, — поправляет он с таким взглядом, от которого мгновенно по коже скачут мурашки.

Маскирую смущение бокалом, но он придвигается ближе, и вино уже не спасает.

От него пахнет морем и нагретым деревом. Запах оседает под кожей. Скользит ниже, вдоль позвоночника, и где-то внизу живота закручивается горячая спираль.

Делаю вдох и не узнаю собственного дыхания — рваное, чужое.

Его лицо совсем близко. Между нами остаётся всего несколько сантиметров воздуха, и этот воздух дрожит. Я вижу линию его губ, тёмные крапинки в радужке.

Желание прошивает меня насквозь — резко, до кончиков пальцев. Тихо ойкаю и сама пугаюсь этого звука.

Он опасно красив. Именно от таких я и зареклась держаться подальше. А тело уже всё решило за меня.

Что со мной? Перепила? Или это просто дурацкая романтика морского курорта действует?

А в общем-то какая разница?! Я всю жизнь была хорошей, и чем это кончилось? Так что к черту все! Алиса права! Имею полное право на одну безумную курортную ночь без последствий.

— И где же вы планируете эту вашу хорошую ночь? — мой голос немного хрипит на вопросе.

Вместо ответа Марк поднимается, бросает на стол несколько купюр и протягивает мне руку.

— Идёмте.

Послушно следую за ним вдоль причала, мимо рыбацких лодок и катеров, пока мы не останавливаемся у белоснежной яхты, что покачивается на тёмной воде. На борту золотом выведено короткое имя, которое я в темноте не успеваю прочесть.

Палуба тёплая под босыми ступнями, над головой высыпают крупные южные звёзды, а море лениво лижет борт.

Марк достаёт из холодильника бутылку, разливает вино и встаёт у меня за спиной, не касаясь, но так близко, что я кожей чувствую его тепло. Судя по тому, как уверенно он поднялся на борт и как поздоровался с охранником у причала, яхта ему не чужая.

Владелец? Вряд ли.

Скорее капитан. Или управляющий.

Да и какая мне разница?

— Последний шанс передумать, — выдыхает он мне в висок. — Потом я уже не отвечаю за ваш драгоценный принцип.

Я разворачиваюсь к нему лицом, поднимаюсь на цыпочки и сама накрываю его губы своими, потому что женщина, которая неделю назад вынесла свой брак на помойку, дважды просить точно не станет.

Утром я сбегу с этой яхты, не оставив ни имени, ни телефона. И буду наивно думать, что на этом всё закончится.

Ведь закончится?...

Глава 4

Просыпаюсь от того, что солнце нагло лупит в иллюминатор. Несколько секунд не понимаю, где нахожусь, а потом память услужливо подсовывает кадры прошедшей ночи, и я заливаюсь краской до самых корней волос.

Рядом, закинув руку за голову, спит Марк. Простыня сползла до пояса, и в утреннем свете он ещё опаснее, чем был вчера, — расслабленный и до неприличия реальный. На загорелом плече белеет старый шрам, которого я в темноте не разглядела, и мне почему-то до зуда хочется провести по нему пальцем.

Тело предательски ноет в самых неожиданных местах и нашёптывает, что неплохо бы остаться хотя бы до обеда. А там, глядишь, и до ужина. И вот тут включается единственная трезвая клетка в моём организме: стоп, именно так оно и начинается. Сначала «останусь до обеда», потом «он не такой, как все», а через пять лет ты выносишь его костюмы на помойку. Знаем, проходили.

Именно поэтому надо немедленно валить.

Я выбираюсь из-под лёгкого пледа миллиметр за миллиметром, стараясь не скрипнуть ни одной пружиной. Платье обнаруживается на спинке стула, одна туфля у трапа, вторая — почему-то в раковине крошечного камбуза. Да уж, ночка была насыщенной.

Натягиваю платье, и в этот момент Марк во сне переворачивается и шарит рукой по простыне рядом с собой по тому месту, где ещё недавно лежала я. Застываю соляным столбом, сердце колотится где-то в горле. Но он лишь недовольно хмурится, утыкается лицом в подушку и затихает.

Можно выдохнуть — Алиса ведь велела: без телефонов и завтраков. Хватаю сумочку и сматываюсь.

Уже на трапе, в утреннем свете, я наконец успеваю прочесть имя на борту — «Соня», выведенное золотом по белому. Спрыгиваю на причал и быстрым шагом, не оглядываясь, иду прочь по просыпающейся набережной. Кричат чайки, рыбаки разбирают сети, из ларька на углу тянет свежими бубликами. Я иду и ловлю себя на том, что улыбаюсь, как идиотка. Внутренний детектив во мне довольно потирает руки: идеальное преступление. Ни следов, ни единого шанса меня найти.

В отель возвращаюсь в коктейльном платье в семь утра, под понимающим взглядом портье, который явно повидал немало подобных возвращений. Падаю на кровать, не раздеваясь, и губы сами расползаются в глупой улыбке. Тело гудит, но это приятный, незнакомый гул, от которого хочется потягиваться, как разомлевшая кошка.

Звоню Алисе. Она отвечает после первого гудка, потому что у психологов не бывает личной жизни, только чужие неврозы.