Анна Чарова – Миллениум (страница 40)
Хотелось, потому что там море, Марина и мое пианино, я по ним жутко соскучилась. Иногда казалось, что меня разорвет от переполняющих чувств, я будто бы проснулась после многолетней спячки, хотелось поделиться переживаниями с миром, а лучше всего это делать через музыку или стихов. Сколько прекрасных светлых песен я написала бы! Я их и так записала в тетрадь, разбила по нотам, но так — не выплескивалось. Нужно было переплавлять их в звук.
Что касается видений, их больше не было, я надеялась, что и не будет. Не нравился мне мой непонятный дар, который не от светлых, не от темных, а непонятно от кого. Безумный сон, что мама привела домой любовника, обесцветился и исчез из памяти, я решила, что это просто сон. Было бы здорово, конечно, чтобы случилось, как в этом сне, тогда папа все сам поймет, планы матери рухнут, и мне не придется ковыряться в грязном белье, но наивно рассчитывать, что все решится само собой.
Всю прошлую жизнь я так жила: ждала, когда само рассосется, а оно не рассасывалось, налипало, как снежный ком, все больше и больше, и так получилось, что сбросить все получилось вместе с жизнью. Больше так не будет
В обычности сна я засомневалась сегодня утром, когда папа получил телеграмму, чтобы срочно позвонил в институт. Он как раз хотел поехать к школьному приятелю в Пензу, и собрался позвонить из переговорного пункта, мы ведь сейчас в другой стране.
Все-таки мобильная связь — величайшее изобретение человечества! Она уже есть, но доступна далеко не всем. У Марины «Филипс»-головастик появился в 2002 году, и стоил он, как крыло самолета, и она еще долго копила на стартовый пакет, а потом общалась эсэмэсками, потому что звонить было дорого.
А если у папы на работе случилось что-то, из-за чего нам придется ухать раньше? Значит, тот сон — не просто сон? Посмотрим, сейчас-то чего гадать.
Мне очень нравилось, как преобразился папа, поет, вон, собираясь в гости. А может, не преобразился, может, он всегда таким был — веселым, открытым, активным? Мать его просто сожрала.
Привыкшая встречать рассвет, я выглянула из окна. Сегодня было пасмурно, но я все равно помахала солнцу, ведь оно за тучами есть всегда. Уже неделю я просыпаюсь с первыми лучами, помогаю бабушке доить коз и кормить свиней, а потом отпускаю свою маленькую девочку резвиться, чтобы приехать затемно объевшейся малиной, искусанной комарами, в репьях, рухнуть на кровать и уснуть без задних ног.
Бабушка прошлась по двору, увидела меня за стеклом и позвала приглашающим жестом. Дикий рыжий кот, который бегал за ней, как собачонка, сперва шарахнулся от меня, но потом понял, что бояться нечего, и пошел следом.
Моя коза была белой и рогатой, ее звали Фенька, бабушка доила рыжую Бригантину, комолую и очень вредную, зато красивую. Так ее назвал сосед-моряк, потому что у нее рыжий верх отделен от светлого брюха будто бы ватерлинией.
В семь утра хозяева выгоняли на выпас крупный и мелкий рогатый скот под надзором пастуха с двумя собаками. У него было три свои коровы, он просто шел по дороге с самого начала села и звонил в колокольчик, люди открывали ворота, и животные присоединялись к стаду. Домой козы и коровы тоже приходили сами, с заходом солнца. Это напоминало клипы, где группа идет-поет, а к ним присоединяются прохожие, и вот их все больше и больше.
Только мы выпроводили живность, помылись и сели пить травяной чай с блинчиками, как громыхнуло, и хлынул дождь. Я вздохнула. Сегодня катание на великах и речка отменяется. Потому я провела пальцем по книжным корешкам в серванте, где палец остановился, ту книгу и взяла. Это оказались стихи Пушкина, старое издание с черно-белыми иллюстрациями.
Улегшись на диване, я принялась читать стихи. Как раз «Онегина» в памяти освежу. Но тут были только стихи — то, чего мне сейчас не хватало. На третьей странице красовалось раскидистое дерево, под ним — всадник. «Анчар».
Меня как молнией ударило.
— Бабушка! — воскликнула я, пораженная пониманием.
Бабушка поднялась, отложила газету. Я сбивчиво объяснила:
— Ба, девочка и женщина, Жанна и Женя. Я говорила, что мне показали дерево, ну, в видениях. Вот оно! — Я раскрыла книгу. — Анчар. Ядовитое дерево, которое все вокруг себя убивает. Жанна — и есть анчар? Она убила дочь, да? Я правильно поняла.
— Ты же слышала, что я ей говорила. Да, все так и есть.
— Неужели у Жени нет шансов? — пробормотала я жалобно.
Бабушка пожала плечами.
— Все в руках Господа. Она не просто ее убила, она ей уйти не дает, держит. Получится ли у нее… не знаю. Хотя… — бабушка посмотрела на меня так, словно пыталась что-то прочесть на моем лице.
— Идем со мной, — наконец сказала она, кивнула на стол у окна. — Хотя нет, сиди. Я сейчас.
Вернулась она минуты через две с берестяной шкатулкой и достала оттуда небольшой прямоугольный сверток в красной атласной ткани. Развернув сверток, она расстелила ткань на столе. В руке у нее осталась колода карт. Обычная игральная колода, немного потрепанная, но только немного крупнее привычной, и с золоченной рубашкой.
— Кажется, я поняла, что тебе нужно, — сказала бабушка, тасуя колоду. — Видения — это сложно, непонятно, и можно здорово ошибиться. Если правильно спрашивать, карты отвечают на вопросы точнее.
Мой разум воспротивился. Карты, цыгане, развод на деньги… И сразу же вспомнилась уличная цыганка, которая
— Так карты — зло, разве нет? Разве верующим можно гадать? — удививлась я, вспоминая, что в деревнях христианство и язычество живут бой о бок и не конфликтуют.
Бабушка усмехнулась.
— Карты — просто символы на бумаге. — Она достала бубновую даму. — Где тут зло? Это ты, между прочим. Зло приходит, если его позвать. Карты — просто инструмент в твоих руках, подсказки, не более.
Она достала четыре карты и разложила их на ткани картинками вверх.
— Смотри, масти — это четыре стихии. Трефы — земля. Все, что материальное: дом, работа, деньги. Бубны — это огонь. Наши эмоции, желания, наш внутренний мир. Они — движение вперед. Черви — вода. Наша интуиция, любовь, все то, что живет в нашем сердце. И, смотри, пики. — Она достала пиковую даму. — Это не всегда плохо. Пики относятся к воздуху. Все наши мысли, слова, поступки. Ну и, как все привыкли, зло, сотворенное человеком.
Неприятие такого способа познания таяло. Карты словно оживали в бабушкиных руках.
— А как же их читать? — взяло верх мое любопытство.
Бабушка кивнула и разложила карты веером.
— Надо учиться слушать. Несколько карт вместе — это разговор. Одна карта — слово, две — фраза. Нужно смотреть, какие карты легли рядом, как переплелась линия. Ты научишься. Время нужно.
Она пододвинула колоду ко мне.
— Теперь ты. Просто вытяни три карты и посмотри на них. Не торопись А потом скажи, что тебе приходит в голову, даже если ответы тебе покажутся нелепыми.
Я протянула руку и вытянула три карты, разложив их перед собой.
Первая — черви. Девятка
Вторая — трефовый король.
Третья — туз пик.
— Девятка червей… — проговорила я медленно, прислушиваясь к себе. — Что-то нежное и глубокое. Любовь?
Бабушка сидела молча, не кивала и не подсказывала, давая мне право прислушаться к ощущениям.
— Трефовый король… — Я провела пальцем по краю карты, не касаясь рисунка. — Мужчина, средних лет… Серьезный, семейный.
Я перевела взгляд на третью карту.
— Пиковый туз. Смотрит вниз… — Я подняла глаза на бабушку, — Несчастье? Смерть. Я сейчас говорю то, что вертится у меня в голове… Первые попавшиеся мысли. Это нормально?
Бабушка кивнула.
— Вот это и есть чтение. Бесполезно гадать по книжкам, каждому карты скажут по-своему. А что ж это за король, деточка?
Бабушка загадочно на меня посмотрела, улыбнулась, затем аккуратно собрала колоду и завернула ее обратно в ткань. Я нервно заерзала на стуле. Не хочется сейчас рассказывать ей про «Курск» и о своей неразделенной любви. Точнее, о любви девочки, чье место я заняла.
— На сегодня хватит. — Сказала бабушка. — Спрашивай, не настаивая на ответе. Учись потихоньку, тренируйся каждый день, и научишься. Но о себе не спрашивай, они этого не любят. Путаться будешь.
Она встала, подошла к окну, открыла форточку, и в комнату ворвался свежий порыв ветра. Подождав, пока она уйдет, за запрокинула голову к небу и мысленно спросила: «Получится ли у меня спасти 'Курск»?
Неумело перетасовав колоду, я вытащила три карты, положила их рубашками вверх. Переворачивать было страшно, но я пересилила себя.
Пиковая шестерка. Трефовый король. Пиковый туз носиком вверх.
Будто бы равнодушный голос диспетчера прочитал: «Этот путь предопределен. Судьба его решена».
Сама не заметила, как с губ сорвалось:
— Твою мать!
И как это понимать? Не стоит и пытаться⁈ Но пиковый туз носиком вверх — это не смерть. Плохо, когда он смотрит вниз.
Еще раз задав тот же вопрос, я выбрала три карты, но голос больше не звучал, образы не приходили, и получалась околесица.
Я не согласна! Я сделаю все, чтобы доказать: это чушь. Нет никакой предопределенности! Все меняется, и судьба меняется. Разозлившись, я спросила, застанем ли мы мать с любовником, если вернемся раньше.
«Она ходит по тонкому льду и в шаге от того, чтобы поскользнуться», — прозвучал голос диспетчера, и это было похоже на правду.
Его ответ на предыдущий вопрос начал смазываться, таять. Боясь его потерять, я метнулась к сумке, вытащила дневник и записала слова диспетчера на полях слово в слово. Потом — ответ на вопрос про мать и любовника.