Анна Чарова – Миллениум (страница 25)
Под утро я наконец провалилась в сон, а разбудил меня летний ливень. Он ворвался в утро всей своей летней мощью. Казалось, небо решило смыть с города грязь вчерашней тайны, отмыть каждую улицу, подоконник и крышу. Сначала раздался низкий, тяжёлый рокот, прокатился над крышами, как первый аккорд мощного невидимого оркестра. А следом с неба хлынула вода.
Капли барабанили по жестяному подоконнику, как сотни маленьких барабанов. Вода стекала по стёклам, размывая очертания деревьев и соседних домов. Всё превратилось в дрожащее, переливающееся полотно, нарисованное художницей-природой акварелью.
Ветер подхватывал капли дождя и швырял их в окна наискось, будто хотел пробиться сквозь стекло. Я встала, накинула легкий ситцевый халатик, подошла к окну и открыла форточку. Внутрь ворвался прохладный свежий воздух, в комнате запахло озоном и мокрой травой. Дождь шумел так громко, что заглушал даже мысли. Не нужно было вспоминать вчерашнее и решать жить дальше.
Я глубоко вдохнула влажный воздух и почувствовала, как мысли выстраиваются правильно. Вчерашнее никуда не делось, завязалось под кожей сложным узлом, когда-нибудь придётся его развязать.
В кухне засвистел чайник, значит, папа уже встал. Он всегда любил летние ливни, говорил, что во время дождя город очищается не только от грязи и пыли. Улыбнувшись, я закрыла форточку, чтобы вода не заливала подоконник, и пошла на кухню, где пахло свежим хлебом и чаем. Папа стоял у окна, держа в руках чашку, и смотрел, как ливень барабанит по крышам, поднимая водяную пыль
— Ну что, артистка, — тихо сказал он, не оборачиваясь, будто знал, что я уже здесь. — День начинается не с кофе. Сегодня он начинается с дождя.
Я подошла, встала рядом и положила голову ему на плечо. Он чуть крепче сжал чашку и тихо добавил:
— После такого ливня всегда выходит солнце. Нужно только немного подождать.
И я кивнула. Сейчас слова казались особенно важными и правильными. Солнце обязательно взойдет и нарисует радугу. Но увы, вместо этого вошла мама, уставшая и недовольная. «Опять вы здесь», — читалось на ее лице.
— Ну и чего вставать в такую рань? — проворчала она. — Разбудили меня чайником своим.
Мы с папой продолжили стоять рядышком, пропустив порцию ее гнева мимо ушей. Она демонстративно плюхнулась на табурет и спросила:
— Сева, а что сегодня на завтрак?
Меня покоробило от этого вопроса. Я опередила отца:
— Мама, а сегодня у папы выходной. Мы б очень хотели, чтоб ты нас порадовала завтраком, ведь у тебя отменный вкус. Все на банкете вчера это оценили.
Алла Аркадьевна скривилась от негодования, но сдержалась.
— Хорошо, — проговорила она сквозь зубы— Я себе сварю кофе. А вы возьмите в шкафу булочки и бутерброды сделайте.
«Моя мама варит кофе. Может быть, подождем мою маму?» — всплыло в памяти.
— Мама, а вчера ты во сколько вернулась? — не удержала колкость я. — Константин Леонидович помог стулья расставить?
Мама пригвоздила меня взглядом к стене.
— Конечно. Вы ж все убежали. Я должна была сама их таскать?
Папа сел напротив нее, зажав чашку обеими ладонями:
— Алла, надо было сказать. Я б все сделал. Ты говорила, что их сегодня расставят студенты.
Мама демонстративно закатила глаза и отмахнулась, ставя на плиту турку:
— Я решила сделать все сразу. Какая уже разница.
Мы завтракали молча. Напряжение клубилось над нами и погромыхивало. Папа попытался разрядить обстановку парой шуток, но мать их не оценила. Я выждала паузу и решилась на вопрос, с трудом сдерживая яд:
— Мама, я хорошо отыграла на концерте?
Она посмотрела на меня так, словно я попросила в долг миллион:
— Ну, скажем так, я удивилась.
Я усмехнулась. Конечно, на большее я и не рассчитывала. Папа удивленно поднял брови:
— Алла! Я не понимаю⁈ Тебе сложно сказать правду? Что Алена сыграла блестяще? Для нее это настоящий прорыв! Или ты считаешь, что я настолько никчемный педагог, что не понимаю, о чем говорю⁈
— Да! Сыграла хорошо, — хлопнула по столешнице мать, чуть повысив голос, и обратилась ко мне: — Но что мешало тебе раньше играть нормально? Ты издевалась надо мной? Но за что? Я столько нервов и сил потратила, чтобы добиться результата!
— Боялась тебя, — парировала я, и в голове переделалась колыбельная про волчка: «Как приснится мама вдруг, сразу на кровати круг».
Я впервые видела отца таким. Он спорил! С ней! Его глаза метали молнии, жилы не шее вздулись. Он впервые защитил меня, в открытую встал на мою сторону! Как будто вскрывшийся гнойник тайны дал ему шанс жить дальше. Или все-таки полумистический так называемый эффект сотой обезьяны имеет место быть, только тут достаточно знаний меня одной? Когда идея зарождается или происходит что-то важное, это разливается в ноосфере, ученые делают сходные открытия одновременно, пишутся похожие книги.
Однополярный мир треснул, и мама на мгновенье ослабила хватку:
— Ну, соглашусь, Алена сыграла хорошо. Только не факт, что это не просто стечение обстоятельств. Посмотрим, что будет дальше.
Папа припечатал чашку к столу, расплескав чай на скатерть. Я видела, что он хочет ответить, но сдержался, зная, что никаких аргументов не хватит и бой все равно будет проигран. Он нервно провел рукой по подбородку, встал и ушел на балкон. Снова курит, это плохо. Мама молча пила кофе, наблюдая, как струйки воды рисуют на стеклах замысловатые узоры.
Теперь она для меня — раскрытая книга, мерзкая и жестокая, как писево Де Сада. Стали понятными ее вечное недовольство и придирки.
Что я испытывала к ней? Ненависть? Злость? Брезгливость, как если смотреть на извергнувшийся фурункул. Там, где был гной, теперь пустота, и мне предстоит ее заполнить.
— Ну что ты так смотришь? — передернула плечами мать.
— Как? — поинтересовалась я, подперев голову рукой.
— Как маньяк.
— Мама, ты обещала, что отпустишь меня к бабушке, — спокойно констатировала я, наблюдая за ее реакцией.
— Да, разрешила, — кивнула она, чуть скривив рот. — Хочешь, езжай. Я дам тебе дней десять, но мне никогда не понять, что делать в том хлеву…
Папа, наверное, оттягивал разговор о поездке и еще не говорил с ней.
— Я найду, что делать, — перебила ее я, — Но я хочу поехать с папой.
Я увидела, как загорелись ее глаза — да она обрадовалась! Ведь можно будет не прятаться хотя бы от него!
— С папой? А он согласен? — спросила она строго.
— Ты сомневаешься, хочет ли он увидеть свою маму?
Мать кисло усмехнулась и пробормотала в сторону:
— Ну да… можно забрать человека из деревни, а вот деревню из человека — сложно. Поезжайте. Свиньям хвосты крутить.
— Отлично! Значит поедем сегодня же!
Я выпорхнула на балкон. Папа резко спрятал дымящуюся сигарету и закашлялся. Мне стало немного смешно. Как часто родители скрывают от нас свои вредные привычки, считая, что дети ничего не видят. Я подошла к нему сзади и обняла, прижавшись щекой к его спине:
— Па… Мы сегодня едем к бабушке.
Он напрягся.
— Дочь, ты же знаешь, мама… А Марина? Вдруг она хочет с нами.
Я вспомнила, как Марина с удовольствием лазала по деревьям, помогая бабушке собирать урожай, гоняла с мальчишками на велике и бегала не речку ловить карасей, и стало горько от мысли, что бабушке наша Марине не родная. Но спросить у сестры, конечно, нужно, хотя на все сто уверена, что она предпочтет остаться с Деном.
— Я уже обо всем договорилась. Она согласна. У нас есть десять дней. Нам сколько времени нужно на сборы?
— Да сколько? Часик и поедем. Даже машину мыть не буду! — Отец радовался, как ребенок.
— А ты ей сказал? — поинтересовалась я.
— Па, давай на поезде, как говорили? Жужа у тебя так нехотя заводится.
Папа задумался, кивнул своим мыслям.
— Значит, выезжаем через три часа. Там всего-то надо аккумулятор новый купить — плевое дело, все руки не доходили.
Насколько помню, машину он сам не чинил, не разбирался в поломках и потому профилактически отгонял ее к Михалычу в гараж по субботам, откуда часто приходил подшофе, потому меня пугала перспектива встать ночью посреди родных просторов.
Марина уже проснулась, потягивалась, бормоча:
— Что ж вы так расшумелись! Живого человека сна лишаете.