Анна Чарова – Миллениум (страница 23)

И поднял бокал. Зазвенело стекло, гости снова разгуделись, они обсуждали не нас с Мариной, не белую мышь в актовом рале, а щедро делились сплетнями, перемывали косточки общим знакомым и хвастались.

Мать принимала поздравления и самодовольно улыбалась.

Отца утащила незнакомая седовласая бабуля, и ко мне подошла пожилая преподавательница по вокалу, Екатерина Владимировна. Безумно красивая женщина, с темными слегка вьющимися волосами и яркими выразительными глазами цвета неба.

— У тебя сегодня был тот самый случай, — сказала она тихо, наклонившись ко мне так, что я почувствовала запах её духов. — Ты перестала бояться. А когда музыкант перестаёт бояться, он начинает звучать по-настоящему. Запомни это состояние и возвращайся к нему каждый раз, когда пальцы снова начнут дрожать.

Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается тихая радость. Мечты имеют свойство сбываться! Пользуясь случаем, я спросила:

— Екатерина Владимировна, мне нравится петь, не могли бы вы меня прослушать? Как профессионал своего дела и великолепная исполнительница, вдруг вы заметите во мне талант?

Она улыбнулась и погладила меня по спине, бросая взгляд на маму. Я знала, что они друг друга недолюбливают.

— Конечно, Алена. С радостью. Я сейчас ухожу в отпуск, как вернусь, заходи в любое время. Где мой кабинет, спроси у Марины.

Она ласково сжала мою руку, попрощалась со всеми и вышла.

Сквозь высокие окна хорового класса лился густой вечерний свет, заполняя помещение золотисто-медовыми тонами. День долго не хотел сдавать свои права, и даже когда солнце опустилось за горы, небо всё ещё горело розовато-золотым. Я смотрела на папу, сравнивала его с другими мужчинами на фуршете. Он видный, умеет держаться, может поддержать беседу и блеснуть интеллектом. Чем он заслужил такое отношение?

Следом пришла мысль, обидно ли Марине, что он больше любит меня? Или она понимает, что он пытается дать мне больше тепла только потому, что мне его недостает, а у Марины с избытком?

Папа снова подошёл ко мне и протянул стакан сока:

— Ну что, готова к следующему раунду? Или ещё пять минут покоя у окна?

Я улыбнулась:

— Ещё пять минут. А потом… потом я пойду и скажу Марине, что горжусь ею.

Он кивнул, будто и не сомневался в этом ни на секунду:

— Вот и правильно. Семья — это когда победы не делят, а умножают. Ты молодец, что это понимаешь. Я пойду собираться потихоньку и машину подгоню.

Надежда Иосифовна взяла слово. Сказала, что было все замечательно, но пора и честь знать, и все начали расходиться. Папа поспешил к выходу первым. Народ завозмущался, но спорить с ректором никто не стал, однако и расходиться никто не спешил.

Я увидела в окно, как папа вышел на темнеющую улицу, и его фигура на мгновение застыла в свете недавно загоревшегося фонаря, а потом растворилась в полумраке двора.

Постепенно тарелки опустели, шампанское закончилось, разговоры становились тише. Гости расходились, прощаясь с мамой и Мариной. Я не хотела покидать пригретое место с красивым видом и прощалась со всеми кивком. Сложно было не заметить, что сестра постоянно поглядывала то на дверь, то на часы, висящие на стене.

— Ну что, домой? — спросила Марина, сбежавшая от гостей.

— Да. Хочется тишины. И спать, — согласилась я.

— Уф, утомительно, как на свадьбе.

Мне вспомнилась песенка, которая звучала в это время из каждого утюга, и я решила ее перепеть:

— Знаешь, что мне это напоминает? — Я пропела, переделав известную песню Децла: — Вечеринка у Аллочки дома, гуляет универ, гуляют музыканты.

— Что это за бред? — скривилась Марина.

— Ну, «Вечеринка, у Децла дома»… — Видя непонимание сестры, которое росло с каждым моим словом, я объяснила: — Ну, песня Децла, она везде играет.

— Не зна-аю. А что за направление?

— Вроде рэп.

— Рэп — это кал, — припечатала Марина. — Я такое говно не слушаю и тебе не советую.

— И то правда, — согласилась я, слегка приобняв сестру.

Неужели Марина настолько оторвана от музыкальной реальности? Как можно не знать Децла, когда хочешь ты или нет, тебя заставят его услышать. Выяснять это я не стала. Может, Децла еще не раскрутили, чертова память! Похоже, я опять опередила время. Да нет же! Отчетливо помню, что кукушкин собрал гопоту и пел, было это в июне.

Мы с Мариной направились к выходу.

Мама осталась. Она стояла у стола, помогая собирать оставшиеся бокалы, и даже это она делала с той же безупречностью, с какой вела занятия. Ровно, точно, ни одного лишнего движения. Иногда она поднимала глаза, бросая взгляды на уходящих гостей, иногда слишком приторно улыбалась и кивала на прощание. Женщина-робот. Машина для искусства.

Надежда Иосифовна подошла к ней, что-то шепнула на ухо, приобняла и удалилась за нами следом. Константин Леонидович остался помогать расставлять стулья, как и красноносый мужик, не знаю, кто это.

У входа в институт уже ждал Дэн. Он стоял, слегка опираясь на мотоцикл, и в свете уличного фонаря казался частью какой-то другой свободной ночной жизни, пахнущей ветром и дорогой. Увидев свою звезду, он широко улыбнулся и раскинул руки для объятий, куда радостно устремилась Марина.

— А ю рэди? — спросил он, протягивая ей шлем.

Марина кивнула, надела его, поправила локон, выбившийся из-под ремешка, обернулась. О чем она попросит, было яснее ясного.

— Лёсь, слушай…

— Давай, езжай, матери ничего не скажу!

— Но она же спросит. Пусть думает, что я с вами. Нет, я приеду позже. Я свалила к Юльке, во! Она же Дэна на дух не переносит.

— Нэ для мэнэ квитоньку растили, — с жутким акцентом процитировал он украинский анекдот

— Спасибо, — прошептала она мне на ухо. — Ты лучшая. И… знаешь, без тебя сегодняшний вечер не был бы таким ярким… Спасибо!

— Без тебя он бы вообще не получился, — ответила я, улыбнувшись.

Дэн помог ей сесть, завёл мотор, и за несколько секунд они скрылись за поворотом.

Петляя между вальяжными отдыхающими, я побежала к гостиничной стоянке, обычно папа останавливался там. Да, он действительно был ждал, перекрыв выезд трем таксистам, играющим в козла на капоте «Волги».

— Готова? — спросил папа, открывая мне дверцу. — Марина с Дэном укатила?

Я кивнула и села на переднее сиденье:

— Мы ничего не знаем, Марину не видели. Ее съели волки, а потом растерзали поклонники.

Папа улыбнулся, и на щеках прорезалась сеточка морщин.

— Ну что, звезда, какой дорогой поедем? По длинной, чтобы полюбоваться ночным городом, или по короткой, чтобы скорее попасть домой?

Я улыбнулась:

— Давай по длинной. С тобой — хоть на край света.

Папа уже собрался повернуть ключи зажигания, как я вспомнила:

— Цветы! Пап, я букеты забыла. Жарко, завянут ведь. Я сбегаю, заберу?

Папа закатил глаза и выдохнул:

— Ну, Маша-растеряша. Беги конечно. Только мигом. Здесь стоять нельзя, меня таксисты побьют, я им мешаю.

Я рванула в институтский двор, потянула на себя тяжелую деревянную дверь, которая помнила если не царя, то немцев — точно, вспорхнула по лестнице на второй этаж. Как же здорово быть молодой!

Здесь коридор освещался хуже, чем на первом этаже. Лампы горели через одну, и свет падал на пол жёлтыми пятнами, разделенными тенями. Я остановилась перед приоткрытой дверью хорового класса, собралась войти, но меня остановила возня в зале.

За дверью молчали, лишь изредка поскрипывали стулья, звенела ложка в чашке, доносились легкие шаги. А потом тихонько, как заговорщики, заговорили мужчина и женщина. Я узнала мамин голос и замерла, как партизан в засаде. Мама будто нарочно искажала голос, делала его низким. Кто с ней говорил, я не могла понять, одно ясно: где-то я точно слышала этого человека раньше.

Я прилипла к стене у двери. Ждать. Не входить, хоть и распирает любопытство

Глава 13

Песни нелюбимых

За приоткрытой дверью горела единственная желтая лампа, ее света не хватало на огромный зал, но было достаточно, чтобы разглядеть два тени на полу. Когда я немного сдвинулась в тень между освещенными участками коридора, мне открылась часть зала, где разворачивалось действие. Не знаю, зачем я затаилась и подглядывала — люди просто убирали зал, что такого? Что я собралась увидеть?

Мама стояла у рояля, чуть ссутулившись и наклонив голову, она смотрела на сидящего напротив собеседника так, как никогда не смотрела на отца. А он… это был Константин Леонидович. Муж ректора нашего института, Надежды Иосифовны, лучшей маминой подруги.

Он встал, возвысившись на целую голову, подошел к ней вплотную и коснулся губами ее макушки. Меня передернуло. Этот жест не случаен, он привычен матери!