Анна Былинова – Варька – утопленница (страница 4)

Бедная Варя! Будет лежать с краюшки, а над ней столб будет стоять.

Наконец, Савелий остановился.

– Здесь.

Он поставил под сухое деревце кувшин с водой. Не спеша закатал рукава.

Игнашка скривился. Серые столбики на холмиках, голые сухие деревца на бурой, лишенной какой-либо растительности земле. Даже покойникам здесь, наверное, неуютно. Но что делать? Коль сказали здесь копать, придется здесь, хоть в душе Игнашка считал это несправедливым.

Игнашка хэкнул и вонзил лопату в почву. Звонко лязгнуло металлическое остриё обо что-то твердое. Камни, что ли? Этого еще не хватало.

Парень расковырял лопатой землю и воззрился на бурую, сухую грязь без единого камешка. Снова ударил лопатой, и снова звук раздался, будто по камню попал. И лопата так трудно выходит, как будто не земля, а что-то вязкое, тягучее, как клей.

Глаза застилал горячий пот, жилы напряглись, вены взбухли. Всякий раз, когда Игнашка вонзал лопату в землю, его живот так напрягался, что казалось пуп развяжется.

Взглянул на деда. А тот весь красный, как свекла. Седые волосы взмокли и налипли на сморщенный лоб. Кое-как дед лопатой скоблит. Игнашка даже испугался за него, как бы того удар не хватил. Сильный дед, а годы уже не те.

– Дед, чего это с землей? – просипел Игнашка.

Савелий с усилием вытащил лопату из земли. Выпрямился, аж суставы громко хрустнули.

– Шоб её… бес его знат! – проворчал он задыхаясь. По своей привычке тут же посмотрел на вечернее небо, будто проверяя, услышал ли его ругательства господь, – Непоня–атно.

Бросил Савелий лопату на землю, да и сам с кряхтением опустился вниз.

Игнашка тоже бросил лопату и уселся рядом с дедом.

Несколько минут сидели плечом к плечу – старый и молодой, выравнивали дыхание и смотрели на проделанную за полчаса работу.

Может, сантиметров двадцать вырыли в глубину. Таким темпом они целую неделю будут рыть, а как выроют, так сами костьми туда лягут.

Игнашка вытер пот со лба, поднял кувшин с водой и протянул деду. Тот кивнул, шумно попил и передал воду внуку.

– Я тут покумекал, – сказал Савелий, спустя минуту. – Так у нас дело не пойдет.

Игнашка молча кивнул. Он и сам это понял.

– Надо чапать к отцу Никодиму. Шоб пришел, могилу освятил. Шо–то тут нечисто.

– Черти? – предположил Игнашка.

Старик недовольно крякнул, посмотрел на небо и стал подыматься.

– Пойду, покуда светло ишо.

Игнашка диковато взглянул на деда, хотел уже с ним попроситься, но тот оборвал его еще невысказанное желание:

– Ты тут потихоньку, без напряга работай.

– Одному? – только начал Игнашка, но дед строго взглянул на него:

– Шо? Перечить?

– Да не, – Игнашка рукой сердито махнул. Вскочил на ноги, схватил лопату и что есть сил в землю воткнул. Дзынь!

Хоть бы клад какой был, сундук с драгоценностями, так Игнашка бы без продыху копал, чтоб на древние сокровища и монеты посмотреть, в руках подержать. А так всего лишь чертовщина звонкая!

Мелькнула могучая фигура Савелия за крестами и вскоре пропала. Ушел дед.

Остался Игнат один на кладбище. Комары в шею впиваются, мухи жужжат. И ни ветерка, духота страшная стоит. Вроде как к вечеру прохладнее должно стать, а нет. Жара такая, будто костер за спиной пылает. Вся рубашка у парня уже мокрая, хоть выжимай.

Стучит Игнашка острием лопаты по земле, невидимые камни злобно в нее лбами втыкаются, сопротивляются, будто держат землю, не дают вскапывать. А Игнашка с остервенением бьет и бьет лопатой в камни, вонзает и вонзает в окаменелую землю. Черенок горячим сделался, ладони жжёт, в глазах золотые искры, в ушах шум. Как в дурмане Игнашка борется с землей кладбищенской.

«Будет тебе могилка, Варька! Сделаю тебе такую ровную да красивую, что залюбуешься. Можешь туда даже гостей приглашать!», – думает он злобно, и то хохотнет, то зарычит. Совсем не своим сделался.

Руки уже трясутся, ноги подкашиваются, во рту пересохло. Выпрямился Игнашка, лопату в сторону откинул, схватился за кувшин, а тот пустой. Вот те раз! Это когда же он опустеть успел? Больше половины было точно! Хмурится Игнашка и вдруг вспоминает, что уже раз пять прикладывался к этому кувшину, а почему-то забыл.

Кап–кап.

Вскинул голову парень, глядит, а солнца давно уже нет. И над землей сумерки опускаются. Помрачнели деревья вокруг. Кресты и столбы стали тени странные отбрасывать. Глядит Игнашка, а за покосившимся столбом копошится кто-то маленький и темный. Будто зверек какой прячется.

У Игнашки поджилки затряслись. Кинулся бы он прочь с кладбища, да любопытным он больно уродился. И страшно, и интересно, что за мелкая тварь за столбом прячется? Как пьяный Игнат подошел к могилке и заглянул за столб – никого. Протер глаза, смотрит, поодаль опять кто-то прячется, уже за крестом, да еще и хихикает тихонько. Смех такой дурашливый: не то детский, не то старческий, не разобрать. Игнашка – туда, но снова никого! Вдруг смешок этот за спиной раздался, как будто совсем рядом. Резко обернулся Игнашка, – пусто! Только уже за другим крестом копошится кто-то. Вот точно темными лапами облапал крест, как будто держится за него.

Разозлился Игнашка не на шутку, гляди, пар из ушей пойдет. И гнев его смелости ему придал.

– Ах, ты маленький чертенок, в прятки поиграть вздумал? А вот щас как поймаю! Как рожки твои пообломаю! Будешь знать!

Кинулся туда Игнат, руку даже вытянул, чтоб существо за шкирку схватить, но только пустоту ладонь поймала. И вот уже между сухими деревцами существо неведомое замелькало: ростом маленькое, как дите трехгодовалое. Только чересчур сутулое это дите и кривое, и одето не то в простыню, не то в саван. Пригляделся Игнашка, а это грубое длинное рубище на существе. Все изодранное, дряхлое, как будто два века назад сшитое.

Скачет существо, на одну ногу прихрамывая, ловко прыгает из стороны в сторону и, знай себе, хохочет так заразительно, что Игнашка тоже посмеиваться стал. Побежал за сутулым дитем, смеется, догнать стремится, так любопытно Игнашке взглянуть на существо поближе, да всё не разглядеть его: только сфокусирует взгляд Игнашка, а дите уже пропало. Потом в другой стороне появится, Игнашка – туда, а дите, глядь, уже в десяти метрах скачет.

У Игнашки уже сердце, как заполошенное колотится, пот ручьем течет, а не замечает он усталости. Бежит за дитем, будто играют они в догонялки.

Вот-вот догонит! Вот-вот за спину сутулую и худую царапнет пятернёй! Но уворачивается дите кладбищенское, заливается смехом так весело, что Игнашка только азартнее становится.

«Ух-х! Догоню, догоню, догоню-у!», – воет Игнашка нарочито страшным голосом, будто и вправду с мальцом обыкновенным играет, а не с существом, на кладбище обнаруженным. Кисти рук прижал к затылку, рога изображая, и гонится за дитем.

Бежал, бежал, споткнулся парень о коренья дерева, упал, щеку до крови оцарапал, резво вскочил и снова побежал. Щеку жжёт, кровь стекает на ворот рубахи, а глаза Игнашкины горят азартом игры.

«Ну-у я тебе покажу-у!», – орет Игнашка, задыхается, от смеха слезы на глаза выступили.

И неизвестно, сколько бы еще так гонялся Игнашка за существом кладбищенским, если бы это существо, наконец, не обернулось. Вот тогда Игнашка вздрогнул и остановился как вкопанный, увидев коричневое, сморщенное, как яблоко запеченное, лицо, глаза невидящие, подёрнутые белой пленкой, длинный нос, свисающий кончиком к подбородку. И, главное, лицо это старое и слепое, уж сильно Варино напомнило. Точь-в-точь! Разница только, что у Вари кожа гладкая и нос не свисает, а этому дитю словно двести лет в обед.

Ужаснулся Игнат. И будто очнулся разом от тяжелого сна, принялся креститься и молитву читать, как дед научил.

Кап–кап. На затылок несколько капель упало. Дождь, что ли? Игнат поднял голову, а над ним небо звездное, ясное.

Здрасте–приехали, – удивился парень, – как так быстро стемнело?

Огляделся вокруг: ни крестов, ни столбов, ни могилок. Лес темный да корявый вокруг. Присвистнул Игнашка. Как с кладбища ушел, сам не заметил. И куда это дите делось? Закружило Игната, с кладбища вывело и пропало.

Стал Игнашка обратно дорогу к кладбищу искать, да в душу страх нырнул остроносой рыбой. Словно вся одурь, дитем кладбищенским навеянная, слетела с него и вернулись чувствования человеческие, обычные. Страшно стало на кладбище идти в такое время. Хоть и луна разбрызгала свет серебристый по земле, а всё равно после встречи с дитем кладбищенским жуть как не хотелось к могилке недорытой возвращаться! Но делать нечего, Савелий поди уже пришел, а его, Игнашки, там нет.

Ох, и разворчится дед, когда Игнашка придет. Но ничего, это не страшно.

Вдохнул Игнашка в грудь побольше воздуха, тряхнул кудрявой головой и стал сквозь кусты продираться, чтоб из лесу выйти.

Филины кричат, темные ветки по спине ласково гладят, и вздрагивает Игнашка, лапу еловую за костистую руку бабы-Яги принимая. Стряхивает с себя, дрожит от отвращения. Идет, идет и резко из лесу выходит. Смотрит, в стороне кладбищенские кресты угадываются. Двинул туда почти бегом. Только успевает через холмики перепрыгивать. Когда бегом бежишь, страх не успевает нагнать.

Миновал могилки стариков Острожниковых, скоро и окраина кладбища. Глядит, а на окраине той огонек светится. Лампа керосиновая на земле стоит рядышком с лопатой, брошенной Игнашкой. А над тем местом, где копали они с Савелием, отец Никодим стоит с кадилом и торжественно, и жутко молитву читает, окропляя землю святой водой. И дед Савелий рядом ждет. Повернул голову Савелий, сверкнул сердито глазами и проворчал: