Анна Былинова – Леди предбальзаковского возраста, или Убойные приключения провинциалок (страница 4)

Анька быстро прикончила свою лапшу с мясом и недвусмысленно поглядывала на меня и на мой наполовину съеденный плов.

Я вздохнула и ускорилась. К чему этот бессмысленный бунт приведёт? Аньку и меня просто оштрафуют. Аньку жалче, потому что она совершенно ни при чем.

Как только я доела обед, мы пошли на ненавистные "котлеты". Благо, что прошло уже полдня и морозится там мы будем не так долго, чем, если бы с восьми утра зашли в цех полуфабрикатов.

Но там нас ждало разделение. Меня отправили лепить котлеты, а Аню, как какую-то заключенную, бригадирша толкнула в неприметную маленькую комнату.

Пока я шмякала котлеты, меня не отпускала мысль о том, что бригадирша сделала с моей подругой. Я нервничала, переживала, а котлетки получались кривые и косые. Катька Джабраилова кидала на них презрительные взгляды и тут же переводила глаза на свои и любовно смотрела на них. Котлетки у нее получались просто заглядение. Не есть, а любоваться! Мои презренные котлетки то кукожились, то расползались по столешнице, краснея от стыда.

Наконец, улучив момент, когда бригадирша уйдет из цеха, я бросилась искать Аню. Выскочив в коридор и лавируя между тележками, наполненными капустой, картошкой, луком, я нашла ту самую подозрительную комнатку и ворвалась туда. Передо мной предстала ужасная картина, полная такой горести, что нельзя описать.

Посередине комнаты на стульчиках сидели две незнакомые мне женщины и Аня. Все они одновременно подняли на меня красные от слез глаза. У всех троих слезы текли по щекам, по губам, падали на колени. В руках у всех троих были ножи.

"Боже мой!", – прошептала я, еще не понимая, что происходит. Спустя несколько мгновений я увидела, что плачущие женщины окружены громоздкими мешками с луком. Да-да, этих троих несчастных заставили чистить лук.

– Вы как тут? – спросила я.

– Веселимся, как на свадьбе. Ты закрой дверь, Соня, а то запах пойдет в коридор. – буркнула Аня, вытирая рукавом слезы.

Запах стоял, конечно, адский. Я и не знала, что лук может так вонять.

– Ладно, – успокоенно сказала я, закрыла дверь и пошла в свой цех.

Нашмякав котлет и начистив лук, в 19:40 мы стояли у мойки и пытались смыть с рук животный жир. Куда там! От холодной воды он застывал на руках. Чересчур жидкое мыло не хотело пениться и на ладонях оставался белый налёт.

Яростно вытирая руки полотенцем, опухшая от сегодняшнего плача Анька поглядывала на меня – давай, мол, быстрее. Мы бросились в раздевалку, быстро переоделись и, толкаясь с десятком полу-голых тел, торопящихся, как и мы, домой, выползли в коридор и выскочили на улицу.

Мокрый снег облепил «лагерский» двор, серые здания почернели от влаги. Ветер кружил, лез под куртку, облизывал ледяным языком шею. Толпа жалась к запертым дверям проходной. Кто-то, осмелившись, постучался. К стеклянной двери подошёл толстый охранник, повернул ключом в замке и распахнув, рявкнул:

– Чего долбитесь?! Восьми ещё нету.

Хватив холодного воздуха ртом, охранник тут же захлопнул дверь.

– Так холодно же!.. – прозвучала чья-то фраза и ударившись о стекло, сползла вниз, так и не долетев до ушей охранника.

– Сколько сейчас? – стуча зубами, спросила Анька. Я вытащила телефон из кармана. На светящийся экран тут же спикировали снежинки.

– Без десяти.

Ровно в 20:00 тот же охранник открыл дверь и толпа тут же заполонила холл проходной.

– По одному!.. Не напирай! – гудел охранник, заглядывая в сумочки, пакеты, рюкзаки и выпуская на волю смиренных работяг.

– Можно побыстрее, пожалуйста? На маршрутку опаздываю, последний в Тресково в полдевятого уходит, – взмолилась дородная женщина, постоянно шмыгающая мясистым носом. Охранник замер с цветастым пакетом в руках и словно назло стал методично ворошить содержимым этого пакета. Потом не спеша отдал, нажал кнопку пропуска, лениво взял в руки рюкзак следующего работяги.

– У-у-у, собака… – тихо прошипела опаздывающая на маршрутку женщина. Я мысленно согласилась с ней.

Так или похожим образом проходит мой рабочий день на одном или на двух заводах города Рабочего.

Глава 2. Динара и ее "дьяволята"

Итак, пора бы мне представиться и рассказать безумную историю, которая приключилась со мной осенью 2023 года. Ну, не только со мной, но я принимала в ней самое непосредственное участие.

Меня зовут Соня Балабанова. Мне двадцать семь лет, и недавно я приехала в город Рабочий, чтобы работать на одном из десяти местных заводов за две тысячи рублей в день. Шучу, нет конечно. Я давно мечтала уехать в Санкт–Петербург, а Рабочий для меня стал перевалочным пунктом к нему. Поскольку от моего родного Северска до северной столицы страны десять тысяч километров, а от Рабочего всего три тысячи. Для нас в Северске – Питер это как другая страна, поэтому я подумала, что добираться до него нужно постепенно, чтоб не загнуться от резкой смены климата.

Ещё я пишу сказки, планирую написать роман, и мечтаю в Питере стать знаменитой писательницей. Литературное образование я так и не получила, потому что после того, как я закончила школу, моя мама настояла, чтобы я поступила в мясо-молочный техникум на технолога производства. Она сказала, что "ремесло это нужное и на батон с красной икрой всегда заработаешь". Когда я сказала ей, что хочу поступить на литератора, она посмотрела на меня как на дурочку и сказала: «Иди, корову дои, литераторша».

Позже она поведала о моём желании отцу, тот подавился куском мяса и долго кашлял, выпучив на меня красные злые глаза.

Когда я была маленькой, мы с родителями переехали в деревню из Северска, потому что в деревне в наследство от моей бабушки остался хороший дом. А в Северске у нас не было своей квартиры. Я сама переезд не помню, потому что мне тогда было года три.

Папа устроился трактористом в местный СПК, а мама технологом. СПК по чуть–чуть сбывает молоко, масло, сметану, творог – все это отвозится в Северск и продаётся на местном рынке. Мама хотела, чтобы после техникума я заняла её место. Но прежде, чем я закончила техникум, СПК развалился вконец, зарплата мамина едва доходила до десяти тысяч, она и в хорошие – то времена не сильно много получала, а тут совсем урезали и тогда мама вдруг поняла, что лучше мне поискать работу в Северске.

Так я стала работать продавцом мобильных аксессуаров за тысячу рублей в день. Работа хоть и не сильно оплачиваемая, но и не пыльная. Однако, чтобы накопить денег на переезд, нужно было получать много больше, а в Северске много больше получать невозможно, если, конечно, ты не депутат. Потому Динара, моя школьная подруга, посоветовала приехать к ней, чтобы подзаработать на билет до Питера и на первое время.

Сама она девять лет назад познакомилась с Вадимом и переехала к нему в Рабочий.

Надо сказать, что звала она меня уже целый год и вот месяц назад я все–таки решилась, наконец, купить билет до Рабочего и приехать, чем несказанно обрадовала подругу.

У неё трое детей – Арина, девять лет. Алина, семь лет и отхончик Митя четырёх лет. Муж Динары – Вадим, здоровенный рыжий добряк, чем–то похожий на могучего викинга. Работает он на заводе по производству металлических запчастей для техники. Живут они в просторной трёхкомнатной квартире.

Динара – красивая, стройная девушка с немного нервным характером и экзальтированными манерами. Она ещё с детства мечтала связать свою жизнь с театром и кино, однако на первом курсе забеременела Ариной и Динаре пришлось взять академический отпуск.

«Вернусь в институт, когда Арина в садик пойдёт», – говорила тогда Динара. Но как только Арина пошла в детский сад, на свет появилась вторая дочь и Динара поняла, что в институт больше не вернётся. А потом родился и Митя.

Зарплаты Вадика вполне хватало на жит–быт, потому подруга на работу так и не вышла и занималась детьми. О театре и кино Динаре напоминали только книжки по актёрскому искусству и режиссуре, оставшиеся ещё с первого курса.

Безумная история началась в этот мой выходной. Вернее то, что произошло в этот день, косвенно повлияло на решение Динары изменить свою жизнь. Маленькая деталь, которая запустила цепь событий в моей жизни. Короче, рассказываю.

Мы с ней стояли у окна и наблюдали за тем, что происходило внизу. У подъезда толпились люди. Мужчины курили, женщины прикрывали носы шарфами и воротами курток. Вдоль узкой дороги кузовом к подъезду стоял чёрный катафалк с приветливо раскрытыми задними дверями. Все были в ожидании.

Подъездная дверь, наконец, открылась и из дома вынесли красивый темно-алый гроб. В его царственно–белой полости лежала бледная старушка в повязанном на голове платочке. Бледные руки покоились на красном, обшитом рюшечками покрывале. Никто не плакал, никто не взвывал к Господу.

Подержав усопшую под бледным небом, мужики загрузили гроб в катафалк.

Дождавшись пока толпа внизу рассосётся, мы с Динарой заперли детей в квартире и пошли в магазин.

На первом этаже нашего подъезда нас встретила жующая что-то бабка – соседка Динары снизу. Жиденькие неприбранные волосы лежали на худых плечах, на сером свитере виднелись коричневые пятна, очевидно, от кофе или чая. В одной руке она держала деревянную палку, очевидно служившую ей тростью, в другой кусочек надкушенного хлеба.

– Видели? Михайловну увезли, – с набитым ртом проговорила соседка.