Анна Былинова – Леди предбальзаковского возраста, или Убойные приключения провинциалок (страница 6)

Проснулся Егор ранним утром в благодушном настроении.

"Какой страшный сон мне причудился сегодня!", – подумал он. Мамки дома не оказалось, пришлось самому пиджак свой надевать да волосы непослушные причесывать.

Отправился Егор на дебаты председательские с конкуренткой своей Глашкой Плакальщицей.

Тихая и скромная Глашка была, но чрезвычайно педантичная. Не любила она неопрятности, грязи в избе и беспорядка всякого. Бывало, идет ребетня деревенская: волосы лохматые, рубашки из портков торчат. Так Глашка внутри разозлится, огонь внутри нее разгорается – так и хочется ей подойти к детишкам, носы всем повытереть, косы девчатам заплести, рубашки пацанам заправить, но из-за скромности не может она того сделать. Постоит, проводит взглядом галдящих детей и давай плакать-рыдать от чувств переполняющих.

Дети услышат, замолчат и деру от девки странной. Так и в деревне ее побаивались за то, что зарыдать ни с того, ни с сего может.

Но вот поутру собрался честной народ на дебатах. Стоит Егор в пиджаке малиновом, на котором жирное пятно от завтрака осталось. Волосы, смазанные коровьим маслом, кое-как причесаны. Напротив него Глашка Плакальщица, увидела прическу его небрежную да пятно на пиджаке и хныкать начала.

Постояли так минуток семь кандидаты и решил Егорка речь толкать, пока конкурентка его не очухалась.

– Дорогие мои, сородичи родненькие, соседи добрые и не добрые. Ненавижу всем сердцем вас, но вынужден стоять тут как пень посередь дороги, – медом полилась речь Егора. Люди переглянулись, но промолчали.

– Живете вы тут, как сыр в масле катаясь. Скота у вас немеренно, что непонятно мне порой – на кой черт вам столько коров да быков породистых? На кладбище ведь его не утащить, в землю с собой не забрать. Вот ты, старый хрыч, Афанасий Мешков, уж на ладан дышешь, уж без костылей и шагу не ступишь, а все множится твой скот, все телята каждый месяц прибавляются. Дочка твоя Матрена всем уши прожужжала, мол, как издохнет папенька – заживет, как коровева.

Остолбенел старик кривой – Афанасий Мешков, а Егорка не замечает, улыбается слаще сахара, дальше вещает:

– Смотрю я на хоромы ваши, на заборы крепкие да высокие и жутко хочется мне подпалить их огнем небесным, чтоб полыхало все и вы вместе с ними.

Зароптал народ, загудел недовольно, но Егорка сладкой речью своей загипипнотизированный не замечает того и, знай себе, молвит дальше:

– Любите вы, мой народ неотесаный да глупый, по субботам браги пригубить. Знаю я вашу слабость, коя полдеревни в могилы свела, знаю и ведаю, как вас на свою сторону склонить: сегодня же объявляю день выходным, привезу бражки флягу и стану поить вас, мои пропащие сородичи, а как шары зальете вы, как соображать перестанете, подсуну я вам бумагу с моей фамилией, да все вы, как миленькие, подпишите. А как стану я председателем, так каждый день вы у меня пить будете, а потом помрете от пьянки, а я ваши хоромы себе заберу, будут у меня такие льготы!

Кричит Егорка заколдованный покойником на правду, кричит с улыбкой льстивой, да не замечает, как лица людей вытягиваются, как глаза выпуклые гневом наливаются. А Глашка напротив стоит и глаз от жирного пятна на Егоркином пиджаке не сводит, и все громче и громче плачет, пока, наконец, не разрыдалась такими рыданиями, что слезы ее ручьями побежали да под ноги жителям деревни.

Не выдержал народ, набросился на Егорку – дурака и вилами вышиб из сельсовета. Стала Глашка Плакальщица председательшей и с тех пор, поговаривают, еще больше плачет.

Тут послышался странный скрежещущий звук из прихожей, словно кто-то царапал дверь. Динара вскочила, стрелой метнулась в прихожую и оттуда послышался её крик. Я бросилась за ней.

В прихожей я столкнулась с выскочившим из зала Вадиком и от удара отлетела на Динару. Огромный Вадик при столкновении дёрнулся назад и в зад ему влетел бегущий за ним Митя.

– Что случилось?! – набросились мы с Вадиком на Динару, которая с блюдцами вместо глаз стояла у двери.

– Она за нашей дверью! – прокричала она таким голосом, словно за нашей дверью притаился сам дьявол.

Вадик щёлкнул задвижкой и открыл железную дверь, мы высунулись. Митя пролез на четвереньках у нас между ног и все мы вчетвером проводили взглядами убегающую по лестнице хихикающую бабку с первого этажа.

– Фу! Воняет! – пропищал Митя, зажимая ручонкой нос. Источником запаха служил лежащий у двери полиэтиленовый пакетик с коричневым содержимым. Динара наклонилась к пакету, чтобы получше его разглядеть.

– Ах ты, дрянь такая!..

Поняв что там, она без тени брезгливости схватила пакет с отвратной жижей и бросилась вслед убежавшей с места преступления бабки. Тут напротив нашей двери открылась дверь соседей и в проёме показался белобрысый паренёк лет семнадцати. Он удивлённо проводил взглядом размахивающую подозрительным пакетом Динару, бегущую вниз; принюхался, сморщился и, подавляя рвотный рефлекс, захлопнул дверь.

Я бросилась за подругой, смутно догадываясь о неминуемой катастрофе. Преодолев лестницу за несколько широких шагов, на какие были способны мои ноги, я очутилась на первом этаже за спиной Динары. Прямо перед её носом шустрая бабка закрывала дверь, но подруга уверенным движением руки успела швырнуть в её квартиру зловонный пакетик и тот звучно шмякнувшись о серую стену, сполз вниз к ногам старухи.

– В яблочко! – воскликнула подруга и в закреплении своей несомненной победы с чувством пнула голой пяткой дверь оппонентки. Внутри щёлкнул замок и через замочную скважину бабка проорала:

– Я сейчас милицию вызову! Твари! Измываются над бабушкой! Убили Михайловну! Теперь меня хотят убить! Помогите!..

Я потянула подругу за руку:

– Пошли домой, ну её к черту!

Глаза у Динары возбужденно блестели, лоб покрылся испариной.

– Пошли!

– Ой, как меня это все бесит. – поделилась Ди, наливая воду из-под крана. – Тебе хорошо, ты скоро в Питер уедешь, а я останусь в этом дурдоме.

Она это сказала так, что я почувствовала себя виноватой, что скоро уеду в Питер. И я тогда ещё не знала, что этот случай натолкнёт Динару на мысль сбежать из дома.

Сказка после минувшего инцидента поблёкла в наших умах и мы решили отложить чтение. Побеждённая бабка внизу стихла, очевидно занятая отмыванием ног от собственных фекалий. Динара ушла на диван к мужу и я, выключив на кухне свет, тоже отправилась почивать в спальню, мысленно считая сколько мне осталось времени на сон. А спать мне оставалось пять–шесть часов. Улёгшись удобнее, я посмотрела в телефон и обнаружила там сообщение:

«Немного прогулялся по городу. У нас дождливо».

Я улыбнулась, проверила будильник и сунула телефон под подушку. Уже как две недели я переписывалась с парнем из Питера по имени Евгений, с которым познакомилась на сайте знакомств. Ничего такого я пока не планировала, просто мне нравилось получать от него сообщения «с добрым утром», «спокойной ночи» и прочее. Но все же ежедневное общение по переписке должно постоянно чем-то подпитываться, потому что одни «добрые утра» быстро становятся обыденностью. Скорее бы в Питер! Скорее бы встретится с Женей.

***

Утро подозрительно было похоже на утро сурка: всю ночь я наблюдала за белым зайцем, прячущимся в лесу. Кто-то высокий за моей спиной клал мне в руки тяжёлый холодный бинокль, которым я в 5:30 утра пыталась заткнуть ненавистную трель будильника. Продрав глаза, я обнаружила, что никакого бинокля в моей руке нету и я колочу по телефону кулаком.

Вскоре была выпита первая чашка кофе. Октябрьская ночь поприветствовала меня во дворе, проводила до освящённой улицы и заботливо подогнала в спину холодным ветром. На служебный автобус в этот раз я не опоздала, а потому доспала блаженные сорок минут под композиции Людовико Эннауди.

На этот раз бригадирша Галька Семиярова отправила меня на конфеты, чему я несказанно обрадовалась.

В цехе у конфетной линии я увидела Машку – Жонглёршу и Аньку. Радостно скалясь, они помахали мне. Жонглёрша, дождавшись, когда я подойду ближе, не поздоровавшись, огорошила:

– Идём сегодня с нами в клуб?

Я поморщилась:

– Так себе предложеньеце.

Анька мягко улыбнувшись, пояснила:

– У Маши сегодня день рождения.

В клуб идти не хотелось – лишние траты перед грандиозной в моей жизни поездкой в Питер были бы неуместны, но отказать Машке, которой, по всей видимости, некого было пригласить на свой день рождения, совесть не позволяла. Не скажу, что я всегда такая добренькая: иногда мне кажется, что глубоко за моими глазными яблоками живёт злобный маленький хорёк, который с попкорном в маленьких когтистых лапках сидит перед телевизором и смотрит нескончаемо длинный фильм о моей жизни. И не просто смотрит, а комментирует со злым ехидством каждый поворот событий, каждую деталь, каждую фразу. Весь этот фильм пронизан его циничными шутками.  Но иногда в моем сердце просыпается странное щемящее чувство жалости к окружающим, словно внутренний хорёк устаёт быть злым и на минуту–другую в нем просыпается что-то похожее на милосердие к героям фильма. В такие редкие минуты я иду на поводу у людей, не потому что слабая, а потому что непостижимым образом начинаю чувствовать  то невысказанное, стыдливое, что бывает у них, в чем они не хотят признаться вслух, но желают быть понятыми.