Анна Блэр – Анатомия безумия (страница 10)

Однако долг превыше всего. Поэтому Джейн без лишних слов зашагала в свою комнатку за рюкзаком с необходимыми вещами, а ее напарник направился на пост охраны, куда должны были доставить ключи от жилища Эрика.

***Ворота со скрипом захлопнулись, будто недовольные тем, что пришлось выпустить жертв из ловушки. Джейн вздрогнула и застегнула свою непромокаемую куртку, которую так дальновидно уместила в сумку в последний момент. Роберт уже открыл фотографию карты на телефоне и огляделся вокруг. Девушка скользнула взглядом по его привычному черному пальто, которое детектив не менял вне зависимости от сезона. И в снег, и в град, и в дождь он рассекал в нем по людным улицам, спеша в участок или на очередной осмотр.

Роберт вообще был олицетворением постоянства и стабильности. Он носил почти одну и ту же одежду, а когда какая-то вещь изнашивалась, покупал точно такую же. Так он избавил себя от мук выбора в повседневной жизни.

Изобилие вариантов всегда приводит уставший мозг в ступор, заставляя анализировать каждый из них, чтобы прийти к оптимальному решению. Люди сами не замечают, как перегружается сознание от постоянной необходимости выбирать. Выбирать что угодно: одежду, длину носков, сироп к кофе, фильм на вечер (и, конечно, закуску к нему), цвет помады, запах духов, порядок выполнения рабочих задач, партнера по жизни, ресторан для встречи с друзьями, имя ребенку, корм для собаки или приоритетного подозреваемого в преступлении. Множество вариантов порождают муки выбора. Муки выбора перетекают в паралич. И вот, в девять часов вечера, посреди заполненного супермаркета до капли выжатый офисный работник стоит перед витриной и искренне не может решить, взять ему бейгл с лососем или сэндвич с индейкой и вялеными томатами. Это не кажется проблемой, пока не приходит осознание, что это и есть причина усталости. Нет, не приятной усталости после выполнения сложного дела. Другой усталости. Той усталости, что тяжелой ношей прибивает к земле, вытягивает энергию медленно и незаметно, пока в одно утро у человека не останется сил даже встать с кровати.

– Роб? – осторожно позвала напарника Джейн. – Разобрался?

– Да, – уверенно ответил он. – Надо выйти к океану и перед пристанью свернуть налево. Тут около мили. За минут пятнадцать доберемся.

Девушка кивнула. Она была не против небольшой прогулки. Казалось, что вне клиники даже дышалось иначе. Свободнее. Без этих незримых оков, внезапных криков и давящих взглядов медсестер Джейн смогла сбросить скопившееся за день напряжение, однако неизбежно задумалась, что ощущают люди, обреченные провести на этом одиноком острове годы? Что ощущают люди, понимающие, что «Фаррер» станет их последним пристанищем, а перед смертью они увидят не заботливые лица родственников, а холодных и скучающих медсестер, желающих лишь закончить смену и вернуться в свою кровать?

Безумие – апогей отчаяния.

От одних мыслей о подобном исходе Джейн стало тошно. Тошно от себя самой, потому что вмиг девушка осознала, как много вещей она принимала как данность в своей жизни. И дело было вовсе не в комфорте или плодах цивилизации, вроде ванны или доставки еды. Нет. Всю жизнь Джейн крайне неблагодарно относилась к своему здоровью. Ей повезло родиться без хронических заболеваний, иметь чистый и ясный ум. Чувствуют ли пациенты «Фаррера» зависть? Осознают ли они собственное безумие или это нечто, простирающееся за гранью понимания мозга? Может ли сознание познать себя? Если нет, как сама Джейн может быть уверена, что она здорова? Как она может жить долгие годы с этой четкой установкой и ни разу не задаться вопросом: что, если все в действительности не так, как ей кажется? Почему она уверена, что окружающие ее люди видят мир таким, каким видит его она? Почему она уверена, что «синий» для нее точно такой же «синий», как и для Роберта, например? Или, быть может, все намного хуже?

Что, если вся ее жизнь – продукт больной фантазии дефектного рассудка, желающего развеять скуку?

Как можно быть уверенным в таких вещах, если хотя бы однажды задаться вопросом: что такое реальность? Как можно не сойти с ума, если не задвинуть эти идеи подальше, в самый темный и пыльный уголок сознания, куда даже бродящие от скуки мысли не смогут дотянуться?

Чайка с криком спикировала вниз, с самого края обрыва, под которым яростно пенился свинцовый океан.

Чайки не боятся высоты, потому что полет – неотъемлемая часть их природы. Чайки не задумываются ни о чем, кроме поиска отбившейся от косяка рыбешки, что допустит оплошность и взмахнет своим серебристым хвостом над мутной поверхностью воды.

И Джейн порой хотела бы быть чайкой. Такой же беззаботной и отважной, чтобы можно было расправить крылья и умчаться в бесконечное небо подальше от пыльных городов, заполненных озлобленными и грустными людьми. Подальше от общества, вынуждающего прожигать свою единственную жизнь в угоду другим. В никуда. Вот о чем порой мечтала Джейн, видя этих птиц.

Однако Джейн была всего лишь человеком. Она была рождена, чтобы платить счета за коммуналку, работать до пенсии и кормить государственный аппарат налогами со скромной зарплаты. Иной жизни Рид боялась. Боялась, потому что никто из ее родственников, друзей или знакомых иначе никогда не делал. Если все молчаливо приняли правила чужой игры, приходится притворяться, что тоже их знаешь. Приходится глушить собственную никчемность сутолокой дня и калейдоскопом навязанных целей.

Чайки не боятся высоты, а Джейн жить боится.

– Ты в порядке?

Роберт остановился и вглядывался в помрачневшие глаза коллеги. Он редко видел ее такой, чаще Джейн вилась рядом со смущенным или сосредоточенным выражением лица, именно поэтому этот внезапный порыв глубокой печали показался детективу странным. Девушка слабо покачала головой и, отклонившись от маршрута, пошла ближе к обрыву, с которого всего минутой ранее высматривала свою добычу чайка.

– Не говори, что ты собираешься прыгать, – вздохнул Роберт, направляясь за напарницей. – Ты мне еще тут нужна.

– Нужна? – переспросила она, перекрикивая внезапно налетевший ветер.

– Конечно. Мы же напарники.

– Как они тут живут? – после короткой паузы проговорила Джейн, неотрывно глядя на волны.

Раз за разом они разбивались о скалы и возвращались обратно, будто набираясь сил для нового тщетного наступления. Под ботинками детективов хрустела пожухлая трава, высушенная жестким ветром и низким солнцем, бледным пятном светящимся из-за вечных туч. В таком месте поистине можно почувствовать себя на краю мира: впереди не было ничего, кроме белесых барашков волн, а за спиной крохотный клочок земли, лишь немного тронутый уродливыми человеческими строениями.

– Привыкли, – пожал плечами Роберт. – Мы тоже ко многому странному привыкли. Человек – существо адаптивное и живучее. Похлеще таракана.

Человек привыкает всю жизнь. Пока он достаточно гибок, он может вынести что угодно, однако с первыми признаками закостенелости его шансы тают. К старости люди не хотят адаптироваться к новым правилам жизни, отчаянно цепляются за все, что напоминает им о золотых годах, когда тело было еще молодо, а сознание не блуждало в тумане прожитых лет. Старые люди смотрят в прошлое с теплой ностальгией, поэтому они не замечают угроз будущего. Не потому, что не могут, нет. Они не хотят. Не хотят видеть, как мир, который они знали, меняется до неузнаваемости. Не хотят видеть, как постарели их друзья, как поменялись улицы, как радостный и приветливый мир стремительно стал жестоким и незнакомым.

Роберт боялся в один день обнаружить, что его критичность вовсе не плод разумности и дотошности, а порождение упрямства. Того самого консервативно-слепого упрямства, что он так отчаянно презирал долгие годы, не сумев различить страх под маской отвращения. Палмер безусловно боялся в один день осознать, что он постарел. Боялся встретить седого старика в отражении мутного зеркала в ванной, боялся почувствовать боль в пояснице во время утренней зарядки. И ужас этот был обусловлен совершенно естественным страхом смерти.

– Такие странные ощущения здесь, – проговорила Джейн, убирая темные пряди волос от лица. – Я не могу это объяснить, но мне вдруг стало так бесконечно одиноко и тошно. Меня будто выпотрошили, а кожу натянули на старую, растрескавшуюся фарфоровую куклу…

Она захлебывалась в словах, которые никак не могли описать ее чувств. Все было не то и не тем, эти ощущения невозможно облачить в пару фраз.

– Тебе стоит поменьше общаться с пациентами, – серьезно ответил Роберт. – Это не очень хорошо влияет на психику. Ты и так слишком впечатлительная.

– И что предлагаешь? – нахмурилась Джейн. – Помню, как ты мне сказал уволиться и устроиться бариста в убыточной кофейне с напитками по десять долларов.

– Рекомендация все еще в силе. Ты не создана для этой работы. Не хватает стержня и выдержки для такого, – пожал плечами он. – Я от своих слов не отказываюсь. Но это не потому, что я тебя недолюбливаю.

– А почему?

– Потому что так будет лучше, чем через десять лет самой приехать в «Фаррер» и ощущать себя здесь как дома, – многозначительно ответил он. – Нам пора. Потом на воду посмотришь. В отпуск езжай или отгулы возьми. Иногда лишним не будет.