Анна Бигси – ( Не ) Новый сосед на мою голову (страница 23)

- Так в краевой больнице... в реанимации, наверное...

- Отвези меня туда. Сейчас же. Немедленно, - командует уже что-то во мне, какая-то другая Людмила. Срываюсь с места, хватаю сумку, сметаю в нее документы – паспорт, СНИЛС, все, что может пригодиться.

- Не положено, - разводит руками Рысь, вставая. Его лицо выражает искреннее сожаление и беспомощность. - Родственникам только...

Я замираю и медленно поворачиваюсь к нему. Смотрю взглядом главного бухгалтера, который десять лет выбивает долги с неплательщиков и ставит на место зарвавшихся контрагентов. Холодный, острый, не терпящий возражений.

- То есть как «не положено»? - спрашиваю тихо, четко выговаривая каждое слово.

Артем теряется под и отводит глаза, снова чешет затылок.

- Решим, - отрезаю я, разворачиваюсь и ухожу в спальню переодеваться.

Через несколько минут возвращаюсь. Строгий темно-синий костюм, юбка-карандаш, пиджак, лаконичная блузка. Волосы убраны в тугой пучок. Макияж, скрывающий бледность и следы бессонной ночи. Я выгляжу как сотрудник прокуратуры, пришедший с внеплановой проверкой. Хоть где-то пригодился офисный дрес-код

- Ничего себе, - присвистывает Рысь, оглядывая меня.

- Поехали, - говорю я, не слушая, открываю дверь и буквально выталкиваю его в подъезд. Сама уже набираю номер на телефоне.

- Алло, - сонно бормочет подруга. - Людк, а Людк, ты время видела?

- Свет, просыпайся. Мне нужна помощь. Срочно, - строго говорю я и кратко обрисовываю ситуацию. - Краевая… Медицина катастроф. Пошевели своих поклонников.

- Чокнутая, - выдыхает Светка, но я точно знаю, что сделает все возможное, чтобы мне помочь.

Лифт едет вниз. Я смотрю прямо перед собой, в металлические двери, и вижу в их отражении испуганную женщину перед битвой. Внутри все замерло, превратилось в лед. Страх теперь не комком, а целой глыбой затаился внутри, но он заморожен и обездвижен. Сейчас нельзя бояться. Сейчас нужно действовать.

«Держись, Чибис, – мысленно посылаю ему в темноту, куда бы он ни провалился. – Ты же обещал вернуться и продолжить разговор. А я, как выяснилось, терпеть не могу, когда со мной не договаривают».

Глава 24. Евгения

Сознание возвращается как сквозь густой, липкий бульон. Сначала звуки. Монотонный, навязчивый писк какого-то прибора. Шуршание. Приглушенные голоса где-то за стеной. Потом запахи. Резкий, стерильный, аптечный холодок, и под ним сладковатый, тошнотворный шлейф болезни и лекарств.

Пытаюсь открыть глаза. Веки кажутся свинцовыми. Когда получается, вижу только размытый белый потолок и тусклую лампу где-то сбоку. Голова раскалывается, в висках стучит тупая, тяжелая дробь. Мысли вялые, путаные, словно кто-то взболтал мозги миксером.

Пытаюсь вспомнить, как я увяз в том гадком болоте, от которого меня начинает тошнить в комплекте ко всему остальному.

Ночь. Огонь. Рев. Пламя, пожирающее все. Сектор «Б». Женщина с детьми... Рысь кричит... И потом удар. Не звук. Ощущение. Мир, переворачивающийся с ног на голову. Давящая тяжесть. Белая, всепоглощающая боль, а потом... темнота.

Люда.

Мысль проскакивает острой, чистой искрой сквозь туман. Ее лицо, почему-то со смесью из грусти и злости. В ее духе. Глаза, полные ожидания. Губы... Те самые, манящие и желанные, что я так и не успел поцеловать.

Похоже, я подвел ее. Снова.

Пытаюсь пошевелиться, и тут понимаю, что что-то не так. Не то чтобы больно. Просто... тело не слушается. Команда мозгу подана: шевельнуть правой ногой, пальцами. А в ответ ничего. Пустота. Словно там, ниже пояса, просто ничего нет, только странное, одеревеневшее онемение.

Паника, холодная и скользкая, начинает подползать к горлу. Я заставляю себя дышать глубже, смотрю по сторонам. Палата. Одна кровать. Окно. Капельница у моей руки. Дверь открывается. Входит женщина в белом халате - медсестра. Увидев мои открытые глаза, она кивает, что-то быстро говорит по телефону и исчезает. Через минуту появляется доктор, мужчина лет пятидесяти, с умными, усталыми глазами за очками.

- Ну вот и проснулись, Евгений Юрьевич, - говорит он спокойно, подходя и беря в руки планшет. - Давайте-ка посмотрим на вас.

Он светит мне в глаза фонариком, щупает пульс, слушает легкие. Я покорно выполняю его тихие просьбы: «Сожмите мою руку. Сильнее. Теперь другую. Поднимите левую ногу». Левую получается, через силу, будто она налита бетоном. Правую - нет.

- Доктор, - голос мой звучит хрипло, будто и не мой вовсе. - Я ног... не чувствую.

Врач не проявляет удивления. Он просто кивает, с профессиональным, отстраненным спокойствием.

- Анна Сергеевна, можете выйти на минутку? - обращается он к медсестре. Та понимающе кивает и удаляется.

Когда дверь закрывается, доктор присаживается на край стула рядом с кроватью.

- Сначала хорошие новости, - начинает он. - Вы живы. Черепно-мозговая травма легкой степени, сотрясение, пара ребер, но это ерунда. Вы крепкий мужчина, справитесь. Главная проблема - таз. У вас сложный, но, что важно, стабильный перелом тазового кольца. Кости треснули, но не сместились относительно друг друга. Это хорошо.

Я смотрю на него, стараясь понять. Слова вроде знакомые, но смысл будто пролетает мимо, не задерживаясь.

- В смысле? - выдавливаю я. - А почему я ног не чувствую?

- Скорее всего, не чувствуете из-за мощнейшего болевого шока, отека и временного ущемления нервных окончаний в области травмы. Главное сейчас обеспечить правильное сращение. Поэтому слушайте внимательно, - он переходит на тон четкого инструктажа. - На ближайшие шесть, а возможно, и восемь недель для вас существует два главных врага: осевая нагрузка и сидение. Вставать на ноги категорически нельзя. Вес тела - ваш злейший враг, он может вызвать смещёние. Сидеть тоже под строжайшим запретом или с огромными ограничениями. Позвоночник и таз в сидячем положении под углом, это нагрузка.

Я слушаю, и картина медленно проясняется. Жуткая, унизительная.

- То есть... коляска? - сипло спрашиваю я.

- Да. Перемещаться только на костылях, но полностью исключив нагрузку на ноги, или в коляске. Это не навсегда, Евгений Юрьевич. Это жесткий режим на два месяца, чтобы дать костям шанс срастись так, как надо. Если проигнорировать, будет хроническая боль, хромота, проблемы на всю жизнь. Если выдержать, у вас есть все шансы вернуться к нормальной жизни.

- Вернуться.... в строй? - уточняю я, цепляясь за эту мысль, как утопающий за соломинку.

Доктор пожимает плечами, но в его глазах не отрицание, а профессиональная осторожность.

- Медицина гарантий не дает, но при идеальном сращении и, я повторюсь, невероятном упорстве в реабилитации, да. Сначала кости должны срастись. Потом заново учиться ходить. Потом бегать. Это минимум четыре-шесть месяцев тяжелой, ежедневной работы. И это не только физически. Психологически придется бороться со страхом. Со страхом упасть, получить повторную травму, не выдержать боли. Боль, кстати, будет вашим постоянным спутником при любом неловком движении, при попытке перевернуться. Будет тяжело. Очень.

Он говорит об абсолютной беспомощности в быту. О том, что даже добраться до туалета станет сложнейшей задачей. О зависимости от других в самых простых вещах. Говорит без прикрас. Это не приговор. Это жестокий, унизительный, но конечный марафон с четкими правилами и, главное, с финишной чертой.

Я теряю связь с врачом и понимаю, что не слышал последние несколько фраз, которые он говорил, пока меня не дернуло от его фразы:

- Кстати, о жене, - Он пытается улыбнуться, но получается криво. - Она у вас боевая, надо отметить. Это очень хорошо. Все отделение на уши поставила, рвется к вам. Угрожала даже, представляете? - смеётся доктор.

- Если честно, нет, - признаюсь ему.

- Вот, теперь будете знать, какая она у вас. Как разъяренная львица, - будто даже с тихой завистью замечает врач, а я не представляю Яну в той роли, и то, жена она бывшая, так что… - В реанимацию, сами понимаете, нельзя. - Объясняет мне врач. Но ей, кажется, отказать смерти подобно. Шутить, конечно, не время, но вы ее предупредите, а? А то у меня медсестры уже трясутся. - Он улыбается шире.

Кроше эта роль подходит идеально. Вот она бы разнесла тут все по кирпичику, если бы ей было нужно. И я вдруг тоже улыбаюсь. В другой реальности, в моменте «до» мы могли бы быть счастливы, а теперь я не думаю, что будет справедливо снова портить ей жизнь. В детстве я был глупым мальчишкой, теперь отдаю себе отчет в том, что делаю.

- Доктор, - зову его. - Не надо. Не зовите ее. И не говорите ей... все. Пока. Ладно?

Врач смотрит на меня, и в его взгляде появляется понимание. Он вздыхает, кивает.

- Простите, я уже пообещал этой женщине, что дам пять минут на то, чтобы она вас увидела, иначе всех пациентов мне на уши поставит, а они мне дороги, - он снова улыбается и подмигивает мне.

Уходит. Я остаюсь один в этой белой, тихой, пахнущей отчаяньем коробке, и тогда тишину внутри взрывает. Злость. Глухая, бессильная ярость на себя. На эту долбаную плиту. На нелепую, дурацкую случайность. На свое тело, которое предало. Страх. Леденящий, всепоглощающий. Что теперь? Лиза. Служба. Квартира. Жизнь. Все рассыпается в пыль.

«И что дальше?» - знакомый вопрос бьется в висках, и снова остается без ответа, будто меня прокляли. Отчаяние накрывает с головой, густое, черное, и хочется заорать. Но я не ору. Я просто лежу и смотрю в потолок, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони.