Анна Бигси – Фиктивная мама и ничего личного (страница 2)

Она берет, будто в шоке, не сразу соображает, что у нее в руках.

Помогаю ей подняться и молча смотрю на нее несколько секунд.

Потом разворачиваюсь, оставляю щедрые чаевые и ухожу. Я здесь лишний. Пока.

Полдня работаю на автомате. Бумаги, звонки, контракты. Но в голове – она. Официантка с уставшими глазами и тонкими пальцами. Девочка, которую мне не стоило бы даже замечать.

Но я заметил.

Я не могу выбросить из головы. Не только из-за сегодняшнего случая. Я ведь вижу ее не впервые.

Я прихожу в это кафе почти каждый день. Всегда в одно и то же время. Прошу столик у окна. Всегда тот, за которым работает она. Заказываю только кофе. Пью медленно, наблюдаю. Ничего не говорю лишнего. Не флиртую. Не мешаю. И каждый раз оставляю чаевые, больше, чем стоит завтрак. Она всегда благодарит, но глаза у нее уставшие и недоверчивые.

Сам не знаю, зачем прихожу. Это стало чем-то вроде ритуала. Странной необходимостью. Как будто именно там, именно рядом с ней – я хоть немного живой.

Память вцепилась в момент, как она у меня в руках. Слишком легкая. Слишком настоящая.

Вечером, как всегда без предупреждения, приходит Вероника. Моя бывшая жена. Слишком ухоженная, слишком улыбчивая. Всегда добивается цели. Но не в этот раз. Ибо ее цель – моя дочь.

– Дмитрий, – говорит она с этой своей тягучей манерой. – Нам нужно поговорить.

– Нам не о чем говорить, – роняю небрежно, даже не удостоив взглядом.

– Ошибаешься. – Она делает шаг ближе. – У нас есть дочь. Я ее мать. И я очень хочу, чтобы она жила со мной. Я так привязана к девочке.

Слова режут слух. У нас? Ты не держала ее на руках, когда она плакала по ночам. Не водила к врачу, не учила держать ложку.

– Она не твоя, – отвечаю резко. – Ты никогда не была для нее матерью. Ни по факту, ни по крови. Я – ее единственный родитель, кто был с ней с первых дней.

– По документам она моя, права у нас равные. Я ее не рожала. Не воспитывала. Но юридически – я мать.

– Еще совсем недавно ты не хотела ей быть.

И это одна из причин, по которой мы развелись.

– А теперь я передумала.

Она говорит это так, будто выбирает сумочку. Сегодня хочу быть матерью. Завтра – нет.

– Что тебе нужно? – прямо спрашиваю.

Вероника улыбается. Медленно. Ловко. Как хищник.

– Все, что принадлежит моей дочери, – шепчет она. – Ты ведь все записал на нее? Дом. Счета. Бизнес.

Чувствую, как внутри начинает подниматься злость. Холодная. Четкая. Правильная.

– Я не позволю тебе решать, как распоряжаться жизнью моей дочери.

– А вот суд – решит. – Вероника приподнимает подбородок. – Ты – перегруженный работой отец-одиночка. А я – женщина, официально записанная как мать. Думаешь, я не смогу это использовать?

– Только не в этом мире, – отвечаю и отворачиваюсь.

Но внутри я знаю: она не шутит. У нее связи, ресурсы, опыт. И если она получит опеку – она получит доступ ко всему. К Лине и ее наследству.

Я не позволю. Пусть для этого мне придется заключить сделку с чертом

Я найду выход. И он будет законным.

Хотя бы на бумаге.

Поздно вечером возвращаюсь домой. Лина уже спит, свернувшись калачиком под одеялом. На ее лбу прядь волос, чуть влажная от сна. Щека прижата к подушке. Дышит ровно, как маленький зверек.

Присаживаюсь на краешек ее кровати, убираю локон с лица. Она не просыпается. Но я все равно шепчу:

– Я рядом, малышка. Никому тебя не отдам.

В горле встает ком. Потому что я помню. Помню ту ночь, когда все изменилось. Роддом. Я держал на руках крохотное тельце. Она смотрела на меня синими глазами своей матери. Моей жены. Единственной. Мы были настоящей семьей. Мы мечтали, строили планы… Мы были так счастливы целых два года. А потом ее не стало. Слишком рано. Слишком неожиданно. Слишком жестоко.

Я женился на Веронике, когда Лине было три. Тогда я искренне верил, что девочке нужна мать. Кто-то рядом, кто поможет, кто станет поддержкой. Но Вероника так и не смогла стать этой женщиной. Она не прижилась в нашем доме. Не нашла общий язык с Линой. Девочка, скорее, наоборот – закрылась. Вероника холодная, равнодушная и дочь это чувствовала. А я нет. Она так хорошо притворялась, что я поверил. До сих пор не могу себя простить.

Это была самая большая ошибка в моей жизни. Ни тепла, ни заботы, ни любви. Только игра в семью. И теперь Вероника хочет забрать у меня самое дорогое?

Я кладу ладонь на одеяло, прямо на спину дочери. Тепло. Жизнь. Все, что у меня есть.

Я клялся, что никто не отнимет у нее ничего. Ни дома, ни будущего. Ни меня.

Глава 3 Дмитрий

Утро начинается с руки дочери в моей ладони. Маленькая ладошка, такая теплая, крепко сжимает мои пальцы, будто я единственная опора, за которую она держится.

Каждый раз, когда она так делает, я чувствую, как в груди будто что-то хрустит. От боли. От страха. От того, что я не знаю, как ей помочь.

Лина молчит. Как всегда. Мы идем в сад, и она не задает ни одного вопроса. Не говорит, как спала, не улыбается прохожим. Только смотрит вперед. Слишком серьезно для своих пяти. Словно уже знает, что мир – это не место для слабых. Не место для тех, кто любит.

Во дворе детей уже выводят на улицу. Кто-то играет в мяч, кто-то катается на машинках. Лина прячется за мою ногу, утыкается лбом в штанину.

– Привет, Лина, – улыбается воспитательница. – Пойдем с нами?

Дочь даже не реагирует.

Я опускаюсь на корточки, поднимаю ее подбородок.

– Все хорошо. Я рядом. Ты справишься. Как всегда.

Она не отвечает. Только медленно кивает.

Воспитательница осторожно отводит меня в сторону.

– Дмитрий, нам нужно поговорить. Она снова не играла. Опять весь день сидела в уголке. Мы уже не первый месяц наблюдаем… Понимаете, Лина слишком замкнута. Это не просто стеснительность. Вам стоит обратиться к психологу. Возможно, у нее есть глубокая внутренняя травма.

Травма. Это слово отдается в груди, как глухой выстрел. И я не могу не винить себя. Я пытался дать ей все. Дом. Уют. Безопасность. Но как дать ребенку то, чего у тебя самого нет? Я каждый день держу себя в руках, каждый вечер прячу бессилие за сталью в голосе. Но Лина чувствует. Дети всегда чувствуют. Она молчит, потому что ей страшно. Или потому, что однажды, когда она плакала, никто не подошел.

Я киваю. Обещаю подумать. Уезжаю из детского сада с каменным лицом. Но внутри все горит. Полыхает. Боль, вина, страх, бессилие. Я обещал, что сделаю все. Что буду для нее и отцом, и матерью, и домом.

А она… она все больше закрывается. Прячется от мира. И от меня.

На работе – кипа документов. Новые договоры, встречи, переговоры. Я сажусь за стол, открываю ноутбук, и в тот же момент мне приносят конверт. Юридическая почта. Прямо на имя.

Вскрываю. Читаю.

«Назначено предварительное слушание. Основание – несоответствие среды проживания ребенка».

Вероника. Удар ниже пояса. Это ее почерк. Это ее способ напомнить мне, что она еще здесь. Что она не сдастся.

Кулак сам сжимается. Бумага предательски шуршит под пальцами. Я юрист. Я знаю, как устроена система. Я знаю, как играть. Но в своем деле? Когда на кону моя дочь?

Это хуже, чем проигрыш. Это удар в самое сердце.

Я влетаю в переговорку, бросаю бумаги на стол. Коллега – Артем, старый товарищ по университету – поднимает брови:

– Что-то случилось?

Я киваю на документы. Он быстро пробегает глазами. Морщится.

– М-да. Прессуют тебя со всех сторон.

– Ты это читаешь? – зло шиплю. – Несоответствие среды. У Лины все есть. Все!