Анна Бахтиярова – Перепутья Александры (страница 26)
- Нет, - я остановила Любины руки, пытающиеся поднять меня и куда-то отвести. - Сначала ответь. Варя блондинка? Худая такая, хрупкая? Твоего возраста?
- Нет, - Люба проверила мой пульс. - Думаю, это не твоя знакомая, Сань. Нашей Варваре Дмитриевне 80 лет.
- Не может быть!
- Еще как может. Вон гляди, - Люба сунула под нос карту. - Варвара Дмитриевна Смирнова родилась в 1915 году. Так что она при всем желании не может быть одного со мною возраста. А теперь идем, провожу тебя до палаты. Не спорь, узнает кто, что ты тут у меня в обмороки падать пытаешься, с работы в три шеи выставят.
Ночью я не сомкнула глаз. Все думала об имени на упавшей карте. Неужели, бывают такие совпадения? Конечно, фамилия Смирнова не редкость. Зато имя Варвара для нашего времени - почти раритет. А тот факт, что пожилая женщина попала в ту же аварию, что и я, вообще навевал мысли, прямо скажем, потусторонние.
А, может, пока я лежала в коме, слышала, как кто-то говорил о старушке, называл ее имя и фамилию, а подсознание взяло и создало образ юный балерины? Мифический Василий Петрович прав, человеческий мозг - загадка.
Утро я встретила с твердой решимостью навестить пожилую даму, чтобы лично убедиться, что у нее нет ничегошеньки общего с придуманной мною Варей. Мне необходимо было посмотреть на старушку, чтобы перестать изводить и без того травмированный путешествием по несуществующему миру рассудок.
- Куда мимо президента? - шикнула Люба, когда я, согнувшись в три погибели, попыталась прошмыгнуть под сестринским постом. Это прозвище девушка получила после шутки завотделением, когда она в очередной раз раздавала указания каждому, кто подвернется под руку. В результате оно, как это часто водится, приклеилось намертво. Впрочем Любаше это, скорее, льстило, нежели доставляло неудобства.
- В какой палате Смирнова? - ни капельки не смутившись, спросила я.
- Та-а-ак, - протянула медсестра, скрещивая руки на груди. - Ты что удумала, а?
- Хочу убедиться, что мне рано переезжать в дурдом, - честно призналась я и грустно вздохнула для пущей убедительности, опустив глаза в пол.
Как ни странно на Любу сей финт подействовал.
- Ладно, - нехотя согласилась она, выходя из-за стола. - Но только на минутку. А потом ты исчезнешь отсюда, как шелковая. Поняла?
Я кивнула. Да и как можно дать отрицательный ответ, когда к носу приставлен плотно сжатый кулак?
Открывая дверь палаты, я явственно почувствовала, что эта встреча перевернет жизнь. Навсегда. Пути назад не будет. Но четко я знала и другое - что никогда не обрету покоя, если сейчас струшу и уйду.
Она была очень худая и бледная. Лежала без движения на белой постели. Скромно, словно не хотела занимать много места. Нет, я не увидела в ней сморщенной старушки. Не смотря на печать прожитых лет, в ней все еще чувствовалась прежняя стать и бесконечная грация.
Как тихо было там. Лишь приборы отсчитывали удары сердца. Машины, иглы, провода - механические проводники жизни, которая еще едва уловимо теплилась в уставшем теле. А я все смотрела и смотрела в лицо старой женщины - такое умиротворенное, как у спящего ребенка, который видит хороший сон.
- Кто вы? Что вы здесь делаете?
Пронзительный голос ударил по ушам.
- Простите, Тамара Даниловна, - поспешно извинилась Люба и быстро выдала спасительную ложь. Хотя почему ложь? Правду. - Это Саша. Она тоже ехала в том автобусе. Бедняжка сама только-только на ноги встала. Саша, это племянница Варвары Дмитриевны.
- Здравствуйте, - я протянула руку женщине лет пятидесяти с глазами поразительно похожими на Варины. - Я едва знала вашу тетю. Но автобус... Я могу уйти, если это неудобно и больше вас не побеспокою.
- Ну что ты, милая, какое беспокойство? - она ласково потрепала меня по щеке. Я вздрогнула. Но не от прикосновения. Интонация, с которой женщина произнесла слово "милая" тоже была знакомой до боли...
Мы с племянницей устроились на диванчике в коридоре. Люба, окинув нас хмурым взглядом, удалилась сдавать смену, велев мне не засиживаться и не забывать про завтрак с процедурами.
- Вы разговаривали с моей тетей в автобусе? - спросила Тамара Даниловна, разглаживая складочки на темно-синей юбке.
- Совсем чуть-чуть, - не смея поднять глаз, соврала я. - Понимаете, я помню не все. Многие детали размылись. Но ваша тетя так и стоит перед глазами, - вот здесь я точно не кривила душой. - Кажется, она сказала, что была балериной. Ведь так?
Естественно, я нарочно приписала себе эпизодическую амнезию, дабы иметь возможность выворачиваться из неловких ситуаций, если ляпну лишнее. Не скажешь же племяннице, что бродила с ее родственницей по странному месту под названием Поток, причем тетка была моложе на пятьдесят с лишним лет. Но расспросить Тамару Даниловну я была просто обязана. Убедиться, что известная мне Варина биография - реальна, и я не окончательно сошла с ума.
Племянница между тем удивленно вскинула брови.
- Это Варвара Дмитриевна вам сказала?
- А что? - насторожилась я, поняв, что все-таки сморозила глупость. - Мне так запомнилось. Кажется...
- Нет-нет, она действительно танцевала, - энергично закивала дама. - Но я потрясена, что она вам призналась. Эта тема в семье, мягко сказать, под запретом.
- Почему? - настал мой черед изумляться. Насколько я успела заметить, Варя очень любила рассуждать о своей профессии.
- Видите ли, - племянница замялась, а потом тряхнула мелированной головой и продолжила с ожесточением в голосе. - Варвара Дмитриевна в юности была очень талантливой, ей предрекали блестящее будущее в балете. В 23 года она получила главную роль, которая должна была стать отправной точкой в подъеме по карьерной лестнице. Но увы. Судьба распорядилась иначе. Главную мужскую партию танцевал ее молодой человек. Не стану называть имени этого индивида, все-таки оно известно в балетном мире, пусть его самого и в живых уже нет, - Тамара Даниловна замолчала, сурово поджав губы.
- Что случилось? - не выдержала я, поняв, наконец, что именно показала Варе шестая комната. Не возможное будущее, а уже свершившееся прошлое. От которого точно не убежишь...
- Он ее уронил, - племянница громко шмыгнула носом. - Нет, конечно, не специально. Но то, как этот молодой человек повел в себя в дальнейшем, я считаю самой настоящей подлостью. Варвара Дмитриевна повредила колено. Очень серьезно. И не смогла больше танцевать. Она и сейчас иногда хромает. А он... этот романтический герой сначала чувствовал себя виноватым, приходил, цветы носил. А потом ему опостылело возиться с девушкой-инвалидом. Как раз работу предложили в столичном театре, он и уехал, даже не попрощавшись. Проще говоря, сбежал. Это как раз перед войной было. Их труппу потом эвакуировали в глушь, поездил с гастролями по стране, выступал для солдат, для раненых, для женщин тыла. Ну а после, уже в начале 50-х, уехал работать заграницу, где и остался до конца жизни. А она так замуж и не вышла. Всю жизнь одна прожила. Билеты в детском парке на карусели продавала. Ей сидячая работа требовалась. Из-за больной ноги. Вот такая невеселая история получилась, Сашенька.
Я молчала. Потому что не знала, как ЭТО переварить, как пропустить через себя и принять ТАКУЮ правду. А еще поняла - что именно тогда увидела в изменившихся Вариных глазах. Не обреченность или мудрость. А память о прожитых годах и обо всех несчастьях: крахе балетной карьеры, предательстве любимого, бесконечном одиночестве и горькой старости...
Ночью у меня случился кризис. Температура подскочила выше сорока градусов. Я бредила, лупила пытающихся помочь мне врачей и медсестер, брыкалась и кусалась. Звала Варю с Михаилом. Меня даже пришлось привязать ремнями к кровати.
Полностью я пришла в себя лишь через три дня, когда жар окончательно спал.
- Ты знаешь, где находишься? - спросила бабушка, сидя подле моей постели - бледная, с осунувшимся лицом и кошмарными черными кругами под глазами. Хотя, наверное, и я выглядела не лучше.
- В больнице, - прошептала я плохо слушающимися шелушащимися кубами. Оказалось, в бреду я искусала их в кровь.
- Хорошо. А теперь спи.
И я спала. Много. А просыпаясь, начинала с аппетитом есть. Правда о Варе, пусть еще и не до конца улеглась в голове, но она непостижимым образом пробудила во мне желание жить. И я выздоравливала. Теперь и душой. Я решила не ломать голову над загадками, преподнесенными Потоком или же самой жизнью. А принять случившееся как данность.
Когда до выписки осталось два дня, я нагрянула к Любаше с просьбой. Заранее предвидя ее бурные протесты, запаслась терпением.
- Люба, я должна знать, - в десятый раз повторяла я упирающейся рогом медсестре. - Понимаешь, должна! Истерик не будет, обещаю!
Но президент был непреклонен. Так и пришлось уйти ни с чем.
А утром я обнаружила на тумбочку записку. С одним единственным словом: "Приходи".
- Должна будешь всю жизнь, - ворчала Люба, разбирая бумажки на сестринском посту. - Поняла? И только попробуй опять помирать начать! Я тебя, поросенок неблагодарный, с того света достану!
- Ладно. Хорошо. Достанешь, - я соглашалась на все, пусть только скажет, что хочу услышать.