Анна Атталь-Бушуева – Бездна символизма совести, которая молчит (страница 12)

Когда мне минуло двадцать лет, то я почувствовал себя каким-то старым и очень отчуждённым. Может над своей собственной головой, а может за Джоном, который постоянно игрался с женщинами в прятки, и потом, когда находил нужную - то отчётливой костлявой рукой забирал всю её прелесть души. Не то, чтобы он был вампиром. Он просто был моим одногодкой, которой бы Кэмерон мог сегодня посоветовать не есть много сладкого на ужин. А после - не приглядываться на красивых и стройных женщин на улице только потому, что ему нечем заняться сегодня и он просто хочет позабавить свой мозг. В такой забаве пребывал бы и я, но тяготы жизни стали копиться больше и больше. Мы учились на машинистов и хотели обзавестись личной железной дорогой. Чтобы потом выпустить свой римский хвост наружу и уехать навсегда из этой проклятой жизни. Назвать её очень очаровательной было никак нельзя.

Там, на самом дне изобилующей жадности я устроился на подработку и снял себе жильё для жизни с Евой. Она конечно мучилась предрассудками самостоятельной жизни, но немного окрепнув стала сама рассуждать уже, как взрослая. Может мой внутренний взрослеющий демон научил её так думать. А может наши поездки в Венецию и на Бари стали для неё такими незабываемыми, что она навсегда бы опешила. От такой страсти итальянской культуры или внутри себя, что она немного англичанка и сможет вести свой стройный разговор также надменно и чопорно, как они. Там же, на самом страшном дне её мелких предрассудков Ева была довольно недурна собой. Она была выше меня и считала, что такой подход к отношениям всегда был для неё приемлемым. Крутя пальцем возле висков она как бы говорила мне, что немного ещё ребёнок, но сможет быть труднодоступной леди, если пожелает и станет равняться на других людей. Её родители были совсем спокойными и рассудительными, что очень импонировало мне тогда в ту пору взросления.

Я начал так издалека, чтобы опустить много моментов связанных с теми вещами, где нет места рассуждать о Всевышнем или катить бочку на других нелицеприятных людей. Они жили постоянно рядом и очень раздражали меня. Выдавая желаемое за действительное. Так как Рим привлекал нас своей латинской необычностью и родословной, то мы решили там и осесть. Хотя родовая колея Евы была также из Англии. Может там у неё кто-то ещё живёт и ладит с внутренним гением своей чистоплотной души. Чтобы хоронить не только мораль своего взросления, но и то, к чему ты постоянно стремишься, но не можешь достигнуть и бежишь обратно. Так и я стал бежать от коммерческой работы. Я сам раздражался от того - сколько мне приходится работать с людьми. Они были повсюду и тратили моё время попусту. Ведь я простой рабочий или готовый машинист электропоезда. В котором смогу увезти много богатых людей на ту сторону света, где они смогут найти ту же мораль, что и я.

С такими мыслями мы игрались с Джоном в Подкидного и в простого Дурака. Я конечно не был таким, но карточные игры уводили мой мир на ту сторону первобытного хаоса, когда ты сам не можешь больше говорить о любви, а держишь только классический палец наверх. Я конечно мог бы быть и юристом, но понимал, что держать палец наверх будет для меня не так самодостаточно, как хотелось бы, а впрочем, это содействие в мужестве могло бы меня опорочить и выдать теперь, как негодника. Я был «хорошистом» внутри себя и в такой призрачной погоне за новоявленной помощью Свыше. А Кларисса и Ричард всегда отгоняли меня от скоропостижных решений, в которые нельзя было бы вложить свою сумасшедшую душу. Они были так трогательны и старели, как по мановению волшебной палочки, чтобы пригодиться своему ребёнку как можно дольше.

В таком старании я жил довольно много лет. Пока мне не стукнуло тридцать. В те мгновения зеркало возмездия на свою личную жизнь заставило Еву усомниться в своей красоте и она стала делать постоянные эксперименты с внешностью. Она то страдала, как немощная, то юлила между подружек и ходила на модельные представления. Но всегда втайне хотела разразиться необычным смехом, чтобы потом прикоснуться ко мне ещё глубже. Благодаря такой бдительности Кэмерон стал отцом после тридцати лет и немного волновался по этому поводу. Когда тебе трудно после университета расстаться с иллюзиями жизни, а потом, как по воле большого волнореза пройти ещё несколько морских миль. То только опускающийся ветер в лицо мог по-настоящему успокоить меня и дать надежду, что в будущем никто мне не перейдёт дорогу. Там же внутри символической мачты здравомыслия я начал метаться на своей новой работе.

Я устроился на старую железнодорожную станцию и видел в ней полёт собственной фантазии, чтобы приблизить как можно больше людей к себе. Нет, не согнать их в поезд, а просто личностью приблизить в душе, чтобы они стали похожими на меня. Как будто бы я был политиком или мечтал стать таковым на нервном пережитке не сбывающегося идеала. В нём были мечты и много рутинного символизма. Когда бездна заполняет твой миф и ты не можешь как следует распознать трогательный её облик. Может она была просто римской женщиной? Из древности, в которой уже давно позабыты мои фантазии, но архетип прочно укоренился в моей нынешней голове. Как-то Ричард, он же мой отец, снабдил меня такой призрачной погоней за моим юным тщеславием и предложил мне одно личное удовольствие. Ходить с ним на футбол или метать теннисной ракеткой по выходным сложные нити мировоззренческого тока о свою любовь. Я немного сомневался, что смогу так же быть полезным для Евы и совмещать свой образ жизни, выезжая куда-то ещё на выходных. Поэтому сам решил отказаться и символ упал в моё прожитое детство.

Там было много игрушек, а бездна заполняла тот же ток древности, что и римский Колизей. Хотя дочку мы назвали Ирма, но всё же я искал своё отражение в ней и думал, что смерть там меня не настигнет никогда. В такой суматохе лет и ожидания и провёл очень много времени. Конечно на футбол я сходил пару раз с отцом. Поигрался в теннис с ним, но мои преднамеренные и возбуждённые желания не давали спать моей рыжей голове. На таких сносях можно провести много времени, а моя работа доставляла мне много удовольствия и я проезжал мимо нашего дома постоянно в таком ощущении, что поезд может врезаться туда и как бы прошибить все невзгоды жизни и наши тайны. А потом повернуть быстро в другую сторону, чтобы самостоятельно искривить эту реальность наверх. Туда я не стремился, но принимал свою бренную жизнь за нечто несуразное. Я стоял постоянно на перроне вечером, чтобы подать сигнальный знак моей помощнице и закончить наконец трудную работу, чтобы потом достроить своё «внутреннее железо» до той кромки самоличной глубины, где нет масок отражения личности. Не то, чтобы я боялся сам себя, но отвечал всегда прикрыто и как-то неуверенно. В университете меня за это заклеймили «Кэмероном пустой ботинок». Потому что много желаний было внутри такого ботинка, в который никогда не влезала нога, но амбиции выпирали наружу очень быстро и я, как бы смущался сам себя. Время от времени перебивая своих оппонентов по общению.

В моей семье также был кодекс чести, который направлял мои мысли куда-то вверх. Там, где стоял Рим, как отражение бегущего человека, которому нужно постичь истину в не облекаемой тонкости будущей полноты. Может полноценность так обескуражила мой мозг, что я полностью заполнил все седины и стал чувствовать себя неимоверно старым. Хотя сорока лет мне ещё не было. Я был готов переплыть ту странную реку внутри своей многомерной души, но так, чтобы там не задеть Еву. Чтобы она не стала брать с меня пример уже давно запущенного поезда, который никто не сможет никогда выключить от электрического тока времени. В таком времени росла моя дочь Ирма. Я гулял с ней по утрам и думал, что меня вокруг никто не видит. Будто я стал серой пеленой тени или оброс в такой же сумрачной причине своего мужского одиночества. Я жил в семье, но считал себя внутри поражённым воином или обидчивым вороном. В котором сам и запряг на длинную дистанцию всю свою свободную жизнь. Течение такой же кривой длилось не вечно.

В Риме стали происходить случаи насилия. Внутри которых некие особи мужского пола очень нагло преследовали женщин и пытались навредить им, а потом угрожали вплоть до смерти. Не знаю каким нужно быть грязным ухажёром, чтобы предвидеть такую ситуацию на улице, но я был в те времена крайне осторожным. Когда например курил на перроне или читал свежий выпуск газеты «Римский постовой». В такой беседе самим с собой мой рыжий цвет волос вынуждал меня светиться на солнце, чтобы ещё больше привлекать к себе внимание женщин. В таком труде я был неимоверно счастлив, что приношу людям выгоду и пользу. А они катаются туда-сюда и видят при этом свои розовые сны внутри железной коробки поезда. Он стал моим вторым домом, чтобы приобщить к такому образу жизни или понять кто на самом деле приносит людям счастье. Я работал и работал и слонялся только по вечерам с Джоном, как проклятый на важные вечеринки, чтобы снять дневную усталость.

В одной такой пятничной вечеринке мне предстояло выйти на ринг с неким бугаём. Он был меня на две головы выше и очень раздирался, чтобы прославиться видно перед другими пацанами. Я сжал всю свою маститую харизму и вдарил ему между глаз, хотя сам был неполного телосложения и среднего роста. Там же, на краю бесконечности моего длинного кулака разжалобилась любовная схватка вместе с Евой. Я думал только о ней и о том, чтобы спасти своё мужское достоинство. В таких драках всегда принимаешь чужую позицию, но тут все были очень невменяемыми. Они таращили на меня глаза и словно опешили, когда Тайлер получил сдачи. Он выбил себе один зуб. Точнее я постарался ему помочь и чтобы выйти из этой неудобной для себя ситуации - я просто отвернулся и пошёл прочь от этой странной компании. Меня догнал Джон весь в красных пятнах от стыда и спросил, что ему делать сегодня? Он точно не знал чем кончится данный спорт и как потом жить в такой нервной ситуации.