Анна Аскельд – Неведомый (страница 50)

– Отрадно слышать, что, загнав в могилу безумца, ты тут же займешь его место.

Тонкие губы скривились.

– Когда погибла моя семья, я верил, что кто-нибудь возьмется за них отомстить. Абнер убил собственного отца, и все это знали. И все приняли это. Я ждал, что мне помогут. Но никто не восстал против отцеубийцы, ни одна живая душа. Королевство Абнера процветало на костях.

– Ты безумен, как большинство королей.

– Что ж, – Якоб выпрямился и переложил факел из правой руки в левую, – тогда тебе будет приятно знать, что именно ты поможешь безумцу завоевать трон. Скажи мне, дочь Тита, неужели ты пришла сюда без греха? Неужели нет такого поступка, за который не хотелось бы себя удавить? И спишь по ночам ты крепко, без кошмаров?

Руку жгло огнем. Боль рвала на части окровавленные пальцы, но слова Якоба, хлестнувшие по лицу, как пощечина, были куда страшнее. Рунд открыла и закрыла рот. Что она скажет? Признается? И тогда ее распнут, и никакие разговоры с богами не помогут.

Вальравн застыл, как карающее изваяние. Факел трещал в тишине, созданной вопросами Якоба.

– Ну? Почему молчишь? Скажи ему. Ты должна гордиться тем, что сделала.

Якоб обернулся, и свет вырвал из тьмы грязное заросшее лицо Бёва. Он едва стоял на ногах – за время, проведенное им в плену, еду ему приносили только трижды. Выглядел Бёв жалко, и руки, которыми он цеплялся за решетку, мелко тряслись. Борода торчала нечесаными клоками.

– И что же она натворила? – Помедлив, Якоб подошел к камере, наклонился, и их с Бёвом лица оказались наравне. Рунд осталось наблюдать тощий княжеский зад. – Ну же, парень. Выдай свою подружку – получишь еду. Смотрю, о тебе тут вообще позабыли. Воняешь, как свинья.

Рунд зажмурилась. Бёв молчал так долго, что она понадеялась на уход Якоба. Однако вальравн стоял не двигаясь – выжидал, как ядовитая гадюка. Бёв не скажет – конечно же, не скажет. Они были друзьями. Они были любовниками – пусть и не любили друг друга. Рунд боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть удачу. Во тьме ей уже мерещился надвигающийся Костолом, занесший молот над ее головой. Хотя, возможно, так будет лучше. Куда ей идти?

Больше у Рунд не было дома. У тахери его не было никогда – каждый из них отказывался от того, что могло привязать к месту. От земель, семьи и детей – всего, что могло уязвить жадного бога. Жрецы смерти, его глаза, они не могли принадлежать кому-то другому.

– Она должна гордиться, – упрямо повторил Бёв. – Ее одолела скверна. Она должна быть наказана.

– Ну-ну, – мягко, как к ребенку, обратился Якоб. – Нам же надо знать, за что наказывать. Ты скажи, и, возможно, мы позволим тебе это сделать. За нас. Как видишь, она и впрямь провинилась.

– Я не буду помогать вам, – злобно прошипел Бёв. – Ты сдохнешь, сукин сын. Тебе не выстоять перед войском короля. Вы все – жалкое отребье. Кто ты? Хрен без магии.

Рунд думала, что Якоб разозлится и, может быть, отступится. Однако ворон, помедлив, хрипло рассмеялся.

– Заключим пари, если хочешь. Но ты меня не понял – я не прошу о помощи. Я предлагаю тебе свою. Расскажи, что такого совершила твоя подружка, и я проведу вас к палачу. Сможешь вырвать ей оставшиеся ногти. Мне все равно, а тебе – радость.

– Она сделала великое дело во имя Слепого бога. Но она стыдится этого. Мы караем таких, как ты, и убить перевертыша – большая честь.

– А-а-а, – скучающе протянул Якоб и выпрямился, разом утратив к Бёву интерес. – Ну, ничего удивительного. Я и без того знал, что вы не ромашки на моей земле собираете. Разве ж это великое дело? По-моему, привычная работенка для таких засранцев, как вы.

– Ты не понял, вонючий заморыш. Она принесла в жертву младенца – полукровку. Не дала вырасти гнилому семени. И его мать – ее она убила тоже. Это – честь. И это – благо. – Голос Бёва охрип и сипел, но в нем все равно слышалось злорадное удовольствие. – Тебе не понять. Не оценить.

Якоб снова замолчал, но на этот раз тишина казалась вязкой, топкой, как болотная жижа. И Рунд увязла в ней, и помочь выбраться – некому.

– Она правда это сделала? Ты уверен?

– Я был там. Все видел, можешь не сомневаться. Что бы вы ни говорили, она всегда будет тахери. Ваши боги завладели ее ртом, но переделать душу им не под силу. Ты обосрался, князь.

И Бёв захохотал. От этого жуткого, натужного смеха Рунд сделалось страшно. Бёв походил на безумца. Но разве не были они все безумны – все, кто жаждал чужой крови?

– Ты прав, парень. Она заслуживает наказания. Пойдем. – Якоб зазвенел связкой ключей, и ржавый замок, удерживающий Бёва внутри, тоскливо щелкнул. – Придумаем пытку, которая удовлетворит нас обоих.

С силой, совершенно неуместной для такого худого тела, Якоб выволок Бёва в коридор и, не взглянув на Рунд, не сказав ей больше ни слова, потащил его прочь. Тот не упирался – не осталось сил. Только клокотал в глубинах горы его смех, и бессвязные слова, слетевшие с предательского языка, гудели в ушах Рунд.

Время расплавилось, растеклось, исчезло. Рунд лежала в полузабытьи, тряслась под тонким одеялом, вдыхала вонь собственного дерьма и прислушивалась к боли в израненной руке. Она не давала уснуть, но спать Рунд и сама боялась. Что, если ведьма ошиблась, и припадок все равно случится? Здесь, во тьме, ей никто не поможет.

Ей теперь вообще никто не поможет.

С ужасом Рунд прислушивалась к любому шороху, но ни один из них не походил на человеческий шаг. Якоб уже придумал подходящую пытку. Ожидание – худшее наказание.

И тогда Рунд явился Тит. Как обычно, отец наблюдал за ней с тоской во взгляде. Рунд еще в детстве казалось, что Тит смотрит на нее так, будто уже потерял. Жалел ли он о своем решении? Ждал ли ее возвращения? Тит знал – конечно знал, – что Рунд ненавидит его. И вряд ли выслушает. Империя укусила ее, как ядовитая змея. Искалечила, сломала. Рунд выжила, но потеряла что-то, чему не знала названия.

И это что-то было очень важным и дорогим.

– Ты умер. – Опухшие губы едва шевелились, но Рунд была уверена – Тит услышит даже жалкий тихий шепот. – Ты умер. Так мне сказали. Оставь меня в покое хотя бы после своей кончины. Ты предатель. Ты не заслуживаешь моего прощения, и мне насрать на то, что ты меня спас. Слишком поздно.

Тит стоял рядом с ней – бесплотный дух, порождение воспаленного мозга. Он казался настоящим – настолько, что можно было коснуться его руки. Рунд невольно протянула ладонь вперед, и тогда Тит, словно испугавшись прикосновения, исчез.

Отец всегда оставлял ее именно тогда, когда она больше всего в нем нуждалась.

Солома превратилась в труху и пропускала холод каменного пола. Рунд переворачивалась с боку на бок осторожно и все равно каждый раз тревожила ушибы. Костолом знал свое дело – там, в пещере, наполненной пламенем, он ковал чужую боль. И ковал искусно.

Когда во тьме зашаркали, приближаясь, чьи-то ноги, Рунд плыла между сном и явью. Тело горело, как будто собиралось вытолкнуть наружу ее душу. И Рунд была не против подчиниться этому желанию. Во рту пересохло, пальцы, лишенные ногтей, опухли и дергали – каждый на свой лад. Поверх полученного от тацианцев клейма у Рунд теперь горела руническая вязь – Костолом, высунув язык, долго нагревал железную кочергу. Рунд пошевелила лопатками, и боль тут же вернулась с новой силой.

Свет от факела медленно прокрадывался во тьму, скопившуюся под пещерными сводами. Кто-то из идущих хрипел, другой посмеивался и напевал под нос песню-бормоталку. Голова Рунд отяжелела, а веко на глазу никак не желало открываться. Почему она не успела умереть до того, как вернулся Якоб?

Путь до решетки показался долгим. Рунд, шатаясь, двигалась вдоль стены – медленно, покачиваясь, как с перепоя. Если уж там, за ржавыми прутьями, ее ждет смерть – пусть. Они давно не виделись.

В узком коридоре действительно стоял Якоб. Почувствовав взгляд Рунд, ворон обернулся и неожиданно улыбнулся.

– Твой друг оказался разговорчивым. Даже слишком. Мы обошлись без палача – просто поговорили по душам. Могу обрадовать – ваши свидания с Костоломом больше не понадобятся. Правда, Бёв? Подтверди мои слова своей подружке.

Якоб развернул парня, и на Рунд посмотрели выкатившиеся из орбит безумные глаза. Из них текли слезы и смешивались с кровью, текущей из раскрытого рта по бороде. Бёв постоянно подносил к лицу окровавленные руки, словно хотел сжать челюсти, но Якоб ему мешал, ударяя по ладоням. Выглядел вальравн при этом донельзя счастливым. И сумасшедшим – куда подевались его показное безразличие и спокойствие? Рунд оказалась права.

– Что ты с ним сделал? – Рунд подползла к решетке, прижалась к ледяному металлу щекой. – Что с ним?

– О! – радостно воскликнул Якоб. – Ничего такого, чего бы он не заслужил. – Бёв захныкал, как малое дитя, и повис в руках Якоба. Ворон брезгливо оттолкнул парня, и тот кулем осел на пол. – Твой друг просил еды. Я накормил его – сполна. Но, видишь ли, девочка, я считаю, что лучшая еда для предателя – его лживый язык. Предпочитаю иметь дело с честными врагами.

Бёв издал странный гортанный звук и заплакал уже в голос. Рунд, оцепенев, наблюдала за этой безобразной картиной. Не существовало больше гордого и заносчивого Бёва. Друг, поневоле выдавший ее, был мертв. Не сразу, но чуть позже от него избавятся. Или оставят догнивать в пещере. Она осталась одна – теперь совсем, по-настоящему. Одного за другим ворон отбирал у нее тех, кого Рунд могла назвать родными. Но… Вместо ярости Рунд, к собственному стыду, ощутила облегчение. Тит ее предал, Бёв последовал его примеру. Так ли уж они были ей нужны?