Анна Аскельд – Неведомый (страница 44)

– Зачем же тогда тацианцы изгнали ведьм, если им была нужна волшба? – Черога задела один из глубоких порезов на шее, и Рунд ойкнула. – Могли бы выпытать у вас.

Старуха засмеялась – как будто камни внутри горы пришли в движение.

– Они изгнали нас, когда тень проникла в их сердца. Раньше эти люди обращались с нами уважительно: почитали, оберегали и приходили за помощью. А потом мы стали им не нужны. Превратились в монстров. Запомни, милая, – люди всегда видят только то, что хотят видеть, и ничего больше. Вальравнов тень победить не могла – и мы спрятались здесь, за вороньей спиной. И чтобы добраться до нас, тацианцам нужно было уничтожить воронью кровь.

– И мальчишка пришел, чтобы победить их всех? Какая глупость. – Рунд фыркнула и повернулась к чероге другим боком. – Это невозможно.

– Все в этом мире возможно, если знать, что и как делать, – возразила черога. Ее шероховатые пальцы касались воспаленной кожи бережно, как будто ведьма боялась нанести Рунд еще больший вред. – Мальчишка убил вороньего князя, вырезал его сердце и собирался унести. Будь он поумнее, то съел бы его там же, но нет. Всем известно: покуда человек, поглотивший сердце вороньего князя, будет жив, вальравнам не видать своей магии. Мальчишку поймали, сердце отобрали, лишили зрения и отправили обратно к тацианцам. И он стал проповедовать свои бредни, хех. Кто ж знал, что люди окажутся идиотами и возвеличат этого полудурка?

– Но почему вы его не убили? – Рунд повернулась, и черога снова улыбнулась. – Он не смог бы рассказать ничего, если бы был мертв.

– Конечно. Но вместо него пришел бы другой, и непонятно, чем бы закончилась эта история в следующий раз. К тому же, милая моя, иная жизнь куда хуже смерти.

Рунд задумалась. Что-то в этой простой истории настораживало и не сходилось, но что, она понять не могла. Ведьма смотрела на нее своими кошачьими глазами и молчала, не желая помогать.

– А если бы ему удалось съесть сердце? Что бы тогда случилось? Это можно как-то исправить?

– У всего в мире есть решение. И даже у этой проблемы. – Черога снова коротко рассмеялась, будто сказала что-то смешное. – Тот, в ком течет воронья кровь, должен съесть сердце человека, отобравшего волшбу. Видишь – все очень просто.

– Любой ворон? – Рунд нахмурилась. – Даже полукровка?

Черога кивнула:

– Потому надежда все еще жива. Ну-ка, хватит разговоров. Мне надо еще поколдовать над твоими ранами.

Рунд напряглась, не зная, чего ожидать, но все оказалось не так страшно – черога запела. Ее голос красиво переливался, выводя мелодию из незнакомых слов. Странная, местами пугающе громкая, она становилась тише, тише, пока не исчезла вовсе. И зуд, и жжение прекратились. Рунд повела плечами и впервые за несколько дней не ощутила боли.

Черога снова присела на пол, и свечное пламя качнулось.

– Говорят, твоим ртом вещают боги. – Под пристальным взглядом Рунд сделалось жутко. – Странный выбор, ничего не скажешь.

– А вы, говорят, способны видеть будущее.

– Хочешь узнать свое?

Ведьма, не дожидаясь ответа, достала из недр своей накидки мешочек. Распустила завязки и высыпала оттуда кости. Человеческие, детские – Рунд насмотрелась на них в комнате Дацин. Были там и зубы – гнилые и чистые, без единого изъяна. Пальцы чероги проворно двигались, раскладывая ее драгоценности причудливыми узорами. Наконец, закончив, она вновь взглянула на Рунд.

– Будущее – тяжелое бремя. Каждый хочет его узнать, но не каждый сможет унести с собой эти знания.

– Думаю, хуже со мной уже ничего не случится.

Но ведьма, вероятно, так не считала, потому что пещера снова наполнилась звуками ее смеха.

– От моей мази ты не умерла. Но кто сказал, что страшное уже позади? Не каждому уготована достойная смерть. – Подняв одну из костей, черога вгляделась в нее, словно искала ответ в пористых суставах. – Но тебя смерть любит. Ходит с тобой с детства. И ты, возрожденная в огне, среди дыма, крови и печали, награждена ее взглядом. Ты выскользнула у нее из рук, но она никогда тебя не теряла. Когда ты спала на холодных тацианских лавках, когда твой желудок скручивался от голода, когда ты лишилась глаза и была предана – она всегда была рядом. И говорит, что ты, ее любимица, можешь уйти достойно. Если захочешь.

Рунд, помедлив, взяла одну из свечей в руку. Черога не возражала. Горячий воск капал, словно слезы, и тут же застывал на ладони. Пламя трепетало и тянулось вверх, завораживало, приковывало взгляд. Согревало.

– Абнер убил князя Норвола, ведь так? – Ведьма молчала, только ворошила разбросанные кости и хмурилась, отчего узоры на ее лице приходили в движение. – Тит говорил, что он совершил подлость. Предал доверие. – Рунд всматривалась в огонь, но он отказывался показывать ей картины прошлого. В конце концов, оракул – это не черога. – Абнер приехал в гости, ел за столом чужой хлеб, а после уничтожил весь род Наитов.

– Ну, не совсем.

От неожиданности Рунд уронила свечу, и та, мигнув, погасла. Черога обернулась и тут же почтительно склонила голову. У входа, подперев решетку, стоял высокий мужчина – весь в темном, только белый мех на плечах сверкал, словно снег. Длинные черные волосы украшали бусины и перья, как будто пришел незнакомец из дикого племени. На узком угловатом лице мигали большие глаза.

Рунд узнала его голос: он звучал там, во время битвы с Мадрих. И ей показалось – всего лишь показалось, – что она видела мужчину прежде. Вот только когда?

Ведьма неторопливо собрала свои вещи, кости и, плотно затянув горловину мешочка, повернулась к Рунд. Снова одарила ее улыбкой – на этот раз радостной.

– Она готова, Якоб.

Глава 14

Собачья участь

олнце играло на востоке. Сотни лучей переливались всеми оттенками радуги, и Тит подумал, что никогда прежде не видел ничего подобного. Мерцая и вспыхивая, свет сочился сквозь перистые облака. Над озером Давош клубился туман, расползался по летнему лугу, и в нем виднелись неясные силуэты людей и воронов. Все они смотрели, как побежденная тьма отступает на запад. Новый день дарил надежду.

– В Калахате, наверное, таких праздников нет.

Норвол обернулся, и на бледном лице его Тит увидел улыбку. Они не были связаны кровью, но приходились друг другу братьями. Так решил не Абелард – так решила судьба. Отбросив смоляные пряди с глаз, Норвол указал рукой на небо.

– Боги приветствуют свет. Разве это не чудо?

Утренний воздух оседал влагой на волосах, и Тит продрог, пока стоял в высокой траве. Но то, что он увидел, было и вправду прекрасно.

– Многие в Мегрии думают, что мы варвары, – продолжал Норвол, – и что вера наша – кровава и дика. Не бойся, свои мысли ты не осквернишь. И не думай, будто храмы, в которых ты побывал, построены на человеческих костях и крови. Они – воплощение жизни и смерти. Верховенство природы. Ведь и мегрийцы проливают кровь. И смысла в этом еще меньше, чем в наших ритуалах. Люди не понимают, что все мы – едины. И боги – и их, и наши – имеют одни и те же лица. Мы смотрим на них разными глазами, поэтому и видим их по-разному. Понимаешь?

Тит обиженно поджал губы.

– Я же не дурак. Стоял бы я здесь, если бы думал иначе.

Наит негромко засмеялся. Свои темные бархатные одежды он сменил на простые рубашку и штаны, покрытые причудливой вышивкой. Один за другим по льняному полю бежали волки, и руны-обереги алели на вороте и широких рукавах. Норвол снял сапоги, и теперь стоял в росистой траве, с наслаждением перебирая пальцами ног.

– Как скажешь, братишка. Днем мы пойдем в храм Апсол, а после – к кострам, где будем плясать от заката и до нового рассвета. Бешеные пляски во имя богов. – И Норвол протянул ему руку, которую Тит охотно принял. – Природа нас породила, природа дает нам жизнь. Не важно, кто мы и откуда. Мы едины, и в этом наша сила.

Прошло столько лет, но Тит все еще помнил каменных богов – со множеством глаз, жадно или благосклонно глядящих на его склоненную голову. Помнил он кровь, льющуюся на жертвенники, и людей, улыбающихся перед смертью. Это благо – быть принесенным в дар богам. От такого никто не отказывался.

Мужчины и женщины, обряженные в длинные льняные сорочки, стояли друг за другом. В их глазах не было страха – ничего, что привык видеть Тит. Когда его семья умирала, они боялись – все до единого. Руки Тита задрожали, и он сжал пальцы в кулаки. Сложно видеть смерть так близко, но еще сложнее – верить, что это не конец, а начало нового пути.

– Мы умираем, чтобы родиться вновь, – пояснил ему Норвол, но Тит так и не смог это принять. Ему хотелось думать, что однажды он умрет раз и навсегда.

Сломает колесо.

Огромные костры, выше человеческого роста, выбрасывали в воздух сотни искр, и жар от огня целовал Тита в обе щеки, как свое дитя. Хихикая, вокруг него носились девушки, и подолы их платьев вздымались от легкого вечернего ветра. Его губ касалось чужое горячее дыхание, и Тит был живым настолько, насколько это возможно.

«Мы умираем, чтобы родиться вновь».

Тит моргнул, и пламя померкло, сменившись сизым предвечерним светом. Что-то мокрое коснулось его щеки. Поздний снег. Здесь, в Шегеше, он был обычным весенним явлением. Редкие засохшие листья трепетали на лысых ветвях кустарников, по которым, недовольно чирикая, прыгали воробьи. Небо ровного серого цвета утекало на восток, откуда из-за лесной полосы с любопытством выглядывала гора – макушка Великана Бальда.