Анна Аскельд – Неведомый (страница 24)

Закончив, Горик оторвал кусок от рубашки Рунд и перевязал рану. Мотнул головой, и Петра отвел ее к другому идолу, которому недоставало половины головы. Петра усадил девушку на пол и крепко привязал к холодной туше бога. Осмотрел ее и улыбнулся впервые за весь путь.

– Вот увидишь – боги будут на нашей стороне.

В ответ Рунд снова рассмеялась. «Наверное, я схожу с ума».

За это она получила увесистую оплеуху, и во рту тут же стало солоно от крови. Петра оглянулся, но Горик и Мушка, занятые разведением костра, не обращали на них никакого внимания.

– Придержи свой язык, паскуда. Нам велено доставить вас живыми, но никто не говорил, что все руки и ноги должны быть на месте.

Если Петра хотел ее напугать, то здорово просчитался. Рунд улыбнулась. Мужик поглядел на нее, выпрямился и плюнул, а после отошел в сторону. Избавившись от неприятной компании, Рунд прислонилась затылком к богу и прикрыла глаз. Тот, который ничего не видел, болел нестерпимо, будто на его место желал заново прорезаться из черепа другой, зрачий. Несмотря на это, Рунд даже удалось впасть в какое-то подобие сна, на грани полузабытья. Очнулась она от того, что ей в нос ударил запах вина.

– Пей. – Над ней нависал Горик. За его спиной закатное солнце пролило на небо кровь, испачкав синеву и сизые тучи. Костер, который мужчинам удалось развести, весело потрескивал, и Рунд отдала бы многое, чтобы подсесть к огню и отогреть окоченевшие руки. Словно прочитав ее мысли, Горик добавил: – Согреешься.

Пойло во фляге пахло медом и травами, и Рунд, поколебавшись, сделала пару глотков. Ничего хуже уже не будет, просто не может быть. Горечь во рту сменилась сладостью, гортань обожгло, и по нутру расползлось приятное тепло. Горик хмыкнул и отошел к остальным. Мушка, прежде молча разевавший рот, теперь что-то бормотал себе под нос.

Древнее капище молча наблюдало за Рунд, а она – за ним. Камни вспыхнули, озаренные последними солнечными лучами, и на мгновение Рунд показалось, что она сидит посреди огромного костра.

– …Ритуал, – громко сказал Петра и тут же обернулся, чтобы посмотреть – слышала его Рунд или нет. Она притворилась спящей и опустила голову, будто их разговор ее нисколько не интересовал. Так оно, собственно, и было. – Первая печать. Уговор был ждать здесь. Значит, будем ждать.

– А что, если не получится? – усомнился Горик. – Ведь… Такое дело. Я бы не смог. А он? У него получится? С живыми-то людьми.

– Цыц, – Петра прокашлялся и выругался. – Живые люди предали его. И подобных нам с тобой. Земля требует крови – значит, надо ее дать. Другого выхода-то и нет.

– Нет, – согласился Горик. – И все же… Страшно. Как подумаю, аж поджилки трясутся.

– А ты не трусь, – посоветовал Петра. – Эй, Мушка, ну, видишь что-то или нет?

Рунд, не выдержав, подняла голову. Мушка, которого они называли шаманом, сидел на голых камнях, скрестив ноги и разведя руки, будто готовился кого-то обнять. Никто, разумеется, к нему в объятия не шел, но видеть этого Мушка не мог – глаза его закатились, и в свете костра белки жутко выделялись на грязном лице. Из открытого рта капала слюна. Рунд дернулась от неожиданности и задела ногой камень. Булыжник покатился, но Петра и Горик не обратили внимания. Зато Мушка резко повернул голову и вперил свой незрячий взгляд в лик бога над ее головой.

– Вижу, – сказал он. Голос его скрипел, как несмазанные колеса, и походил на птичий клекот больше, чем на человеческую речь. – А как же. Бегут всадники, числом десять, среди них кровь, и кровь льется. – Договорив, Мушка поднял палец вверх. – Разве вы не чувствуете, как все изменилось?

Рунд проследила за его жестом – на нее в ответ уставилось бездонное хмурое небо. Солнце исчезло, и свет померк. Редкие легкие облака пробегали, то скрывая, то обнажая яркие звезды. Некоторые из них мигали, словно живые глаза. Подумав о том, что ей придется провести всю ночь, сидя на холодных камнях, Рунд разозлилась. И тут же вспомнила Тита. О, отец появлялся каждый раз, стоило произойти какой-то беде. Именно он был виновен во всех ее проблемах. Привычка ненавидеть его оказалась так сильна, что Рунд никак не могла от нее избавиться. Да и не хотела. Тит ее породил, Тит ее предал, и не было ему никакого прощения. Не подари он ей эту никчемную жизнь, Рунд не очутилась бы ни в крепости, ни в плену.

Мужики говорили о богах, видениях Мушки и чем-то еще, но она их больше не слушала.

«Сумасшедшие, и я среди них. Бредовый бесконечный сон».

Некстати навернулись злые слезы. Рунд никогда не верила в богов. Все они отвернулись от нее. Да и были ли они вообще, эти боги? А если были, то почему на долю Рунд пришлось больше страданий, чем радости? И, раз уж Тита не оказалось поблизости и нельзя дать отцу пощечину, Рунд обратилась к тем, кто, если верить дуракам, следил за ней с самого рождения.

– Тупые ублюдки, – прошептала она звездам. – Тупые ублюдки. Для вас все это – веселье, не так ли? Одна большая игрушечная битва. Дергаете нас за нитки в угоду своим прихотям. А спросите – хотела ли я такой судьбы? И зачем вы мне ее дали? Я убила дитя. Разве такой вы желали видеть мою душу?

Боги молчали. Звезды печально глядели на нее, и Рунд едва удержалась от того, чтобы зареветь в голос. Она давно уже не плакала – думала, ее иссушили имперцы. Она ошибалась. Одна за другой теплые капли катились по щекам, и Рунд раздраженно мотнула головой.

– Эта ночь станет первой, – провозгласил Мушка. Шаман смотрелся жалко и смешно в своих тряпках, когда шел сюда, но сейчас, в трансе, казался совершенно другим человеком. Пахло горечью. Рунд скривилась и помотала головой – наверняка мужики сожгли в костре дурман-траву, пока она дремала. И, надышавшись тем же дымом, Рунд теперь бредила наяву. – Первая печать.

Она собиралась снова закрыть глаз и попытаться уснуть под идиотское бормотание дикарей, как вдруг одна из звезд, сорвавшись с места, понеслась к земле.

«Всего лишь звездопад».

Имперцы говорили, что так плачет Слепой бог. Но в землях Шегеша ему не было места. Так кто же мог лить слезы здесь, на краю света?

– Вот бы они поторопились, – пожаловался Горик, – уж больно есть хочется.

Рунд тоже не отказалась бы от похлебки, пусть даже та будет вонять потными ногами. Каменный идол напротив укоризненно свел брови к переносице. «Легко тебе – ты же мертв. А я живая», – подумала Рунд.

– Что с ней? – Петра приподнялся, и Рунд с удивлением поняла, что они теперь смотрят не на Мушку – на нее. Горик замер, настороженно разглядывая ее из-под кустистых бровей. – Она башку себе разбила? Вся морда в крови.

Одновременно с этим Мушка издал громкий вопль, больше похожий на вскрик раненого животного, и Горик с Петрой повернулись к нему. Рунд открыла рот, чтобы сказать какую-нибудь гадость, но челюсть ее отвисла и не пожелала шевелиться – будто кто-то налил между зубов расплавленный свинец. Язык перестал двигаться, и Рунд, замычав, дернулась, желая освободить от пут хотя бы одну руку.

«Не сегодня, девочка».

Невидимый кулак ударил под дых и вышиб из нее весь воздух. Кишки скрутились в спазмах, и вместо слов изо рта полилась кровь. Крупные темные капли расползлись по рубашке, растеклись по камню. В носу засвербело, и оттуда тоже потекла теплая солоноватая влага. Рунд запрокинула голову – небо равнодушно посмотрело на нее в ответ. Только вместо далеких звезд Рунд видела тысячи глаз, принадлежавших одному существу. Они с любопытством взирали на нее, а после закружились, замельтешили, размножились.

И затянули ее в свой круговорот.

У Рунд больше не было тела, но она могла видеть, слышать, осязать. Рунд стала водой, бегущей под землей, ручьями, встречающимися с бурной рекой. Морем, поглощающим суда и человеческие жизни так легко, словно это было забавой. Рунд сгорала в огне, и Рунд воскресала, неслась по воздуху вместе с ветром – легче пера, быстрее смерти. Вой шамана превратился в птичий свист, и сама Рунд тоже стала птицей. Наклонив голову, она клевала замерзшие в снегу ягоды и топорщила перья в надежде согреться. Закатное солнце пряталось в клочковатых облаках. Красные листья опадали на землю, и кровь – все еще горячая – с шипением растапливала ледяной наст.

Рунд стояла босиком среди пустоши – маленькая забытая девочка – и снег заметал алые следы, оставленные ее ногами. Завывала вьюга, неся голод и страдания. Погибель. И голос вьюги был голосом Рунд – они пели вместе, упиваясь своей силой.

Откуда-то издалека донесся смутно знакомый голос, и чьи-то руки сжали тело, которое больше Рунд не принадлежало.

Но она не волновалась – пустое.

– Держи ее, девка в припадке! Разобьет себе башку, и что потом будем делать? Не хватало еще ей откинуться здесь. А если тот хмырь, ее дружок, тоже помрет? Что мы скажем королю?

– Это же редкая удача, дурак! Мы нашли…

«Все равно».

Голоса смолкли – их стер ветер, плутающий в пустынных барханах. Солнце жгло с небес, плавило мир, превращая его в стекло. И солнце садилось, кутаясь в сумерки и вечерний туман. Высокий черноволосый мужчина взмахом клинка отрубил голову трясущемуся старику, и голова покатилась по траве, обагряя ее кровавой росой. В темноте сверкнули зеленые глаза на продолговатом лице. Рунд вцепилась руками в колючие кусты, и длинные шипы проткнули ладони. Кровь потекла по листьям – нет, не по листьям, по черным камням, по слезам давно погасшего вулкана. Рунд стояла на самом верху башни, и под ней плескалось, вздымая острые гребни, разноцветное море – черные и зеленые волны накатывали на алый песок, смывая его с берега. На небе, одно за другим, взошли, а после опустились два огромных солнца.