Анна Аскельд – Неведомый (страница 22)

Однажды пес вцепился в его кишки прямо на ступеньках, где Абнера, измазанного в блевотине и крови, и нашел Сенна. Хорошо, что это случилось ночью, но плохо, что ноги толстого борова не нашли для себя другой дороги. До той поры о болезни знали только Брунна, Абнер и покойный Санд, которому болтать мешало отсутствие языка. Сенна тоже решил не говорить лишнего – возможно, боялся за свою голову. Или, как считал Абнер, советник просто приберегал такие ценные знания для самого неудобного королю случая.

Нелюбовь Стеврона осталась жить и после его смерти, пропитала каждый камень в крепости и проникла в сердца всех, кто окружал Абнера.

Чахоточный мальчик, заморыш и крысеныш – так покойный Стеврон звал своего наследника. В раннем детстве Абнер находил это веселым. Ему казалось, что отец просто забыл его имя, а потому выдумал кучу забавных прозвищ. К тому же он и вправду был хилым и болезненным – рожденный для мук, со смертью за плечом.

Но Абнер перестал смеяться, когда Стеврон впервые его ударил, а после, найдя это развлечение подходящим, награждал сына тумаками за малейшие провинности. Добрый, мягкий король наедине с сыном превращался в свирепого монстра. Иногда лишал ужина и запирал в храме, где Абнер, обливаясь горькими от обиды слезами, всю ночь смотрел на статуи Старицы и Старца. Последний, творец всего сущего, вызывал страх – в мраморных чертах он видел лицо Стеврона. А в Старице, матери всех народов, находил утешение, поскольку своей был лишен с рождения.

Прошло больше тридцати лет, но Абнер до сих пор помнил, насколько холодным был пол в роскошном храме. Иногда священник, сжалившись, угощал его пресным хлебом и кипятком.

«Мой принц, – говорил он, – король просто расстроен вашим поведением. Нужно чаще молиться, и вам будут дарованы утешение и спасение».

Абнер верил и молился. Но умолял богов не о здоровье, а о том, чтобы те дали отцу сердце, полное любви.

Боги, свидетели его страданий, промолчали.

Маленький, наивный дурак.

– Позволь тебе помочь.

Абнер и сам не заметил, как присел на середине пролета, уставившись невидящим взглядом в белокаменный потолок. Узкие окна пропускали внутрь жару, но близился закат, и несколько ступенек сделались красными. Казалось, будто их щедро измазали в чьей-то крови.

Брунна протянула ему руку. Свободное светлое платье покрылось темными потными разводами, подол истрепался, испачкался в грязи, и уставшее лицо королевы не было красивым – наоборот. Но именно в этот момент Абнер испытал к ней самые теплые чувства, на которые был способен.

– Не такого мужа ты себе хотела, наверное.

Она взяла его под локоть и потянула за собой. Идти стало легче, и даже боль как будто сделалась терпимой.

«Это я должен поддерживать ее, ждущую моего ребенка. Я должен носить на руках свою жену, пусть даже мы не любим друг друга».

Но тацианки сделаны иначе, чем женщины Мегрии.

Когда они вошли в его покои, Брунна закрыла за собой дверь, оставшись внутри, не снаружи. Абнер с трудом доковылял до постели и растянулся на покрывале. Теперь можно и обгадиться.

Королева осторожно присела на стул, предварительно смахнув на пол вещи Абнера, и уставилась на супруга.

– Ты, должно быть, думаешь, что я тебя ненавижу, – внезапно сказала она, и Абнер удивленно приподнял голову. – Это не так. Да, не люблю. Нет необходимости притворяться, что наш брак построен на высоких чувствах. Я полководец, Абнер, а не прекрасная дама. Но я тебе друг, не враг. Конечно, поначалу хотелось тебя убить, но те времена давно прошли. И Небра, мой отец, поможет тебе, стоит только попросить.

– Может, проблема в том, что я устал просить?

– Что ж, такова жизнь. – Брунна поджала губы и кивнула на распахнутое окно. – Я пришла не утирать твои сопли. У каждого своя доля. На мою выпало рожать детей, хотя я всегда мечтала повенчаться с войной – не с тобой. И Мегрия с ее крестьянами, дикарями, безбожниками никогда не станет мне родной землей. Мы можем просидеть здесь до рассвета, поливая друг друга слезами. Но я хочу поговорить о другом – отец писал мне.

На памяти Абнера Брунна в последний раз охотно делилась с ним содержанием писем Небры только тогда, когда император напрямую к нему обращался.

– В столице назревает волнение. Отец болен, Абнер. Не смертельно, но достаточно серьезно для того, чтобы начать тревожиться. Если он сляжет, его не оставят при короне, как тебя. В нашем государстве император правит лишь до тех пор, пока крепко держится в седле и не выпускает из руки меч. Мой брат… – Брунна положила ладонь на выпирающий живот и поморщилась. – Не тот человек, с которым удастся договориться. А твоя драгоценная сестра Инге, получив в свои руки достаточно власти, перестанет с тобой считаться и начнет мстить. Вести одновременно две войны тоже не выйдет. Но я скоро рожу, и отправимся в Шегеш вместе – вдвоем справимся быстрее. И потом повернемся к империи. Мы сможем занять оба престола.

– В Шегеш? – Абнер с трудом согнул ноющую спину и опустился с кровати на пыльный ковер. – Думаешь, нам придется там побывать?

Брунна посмотрела на него как на дурака, и Абнер мгновенно им себя почувствовал.

– Знаешь, в чем твоя беда? Ты считаешь себя умнее других. Правда веришь, будто король Дамадар отправил свои послания Трем сестрам, не догадываясь, что очень скоро одно из них окажется у тебя на столе? – Королева отвернулась к окну, и солнце окрасило ее бледную кожу в золото. – Если у Веребура появилось так много отваги в штанах, значит, это неспроста. Что-то обязательно случится, уж можешь мне поверить.

Абнер внезапно вспомнил тот момент, когда впервые увидел Брунну. Жарким днем, под сенью крепости Ишца, принадлежавшей роду ун Форца уже больше трех столетий. Она сидела на высоком валуне, так же повернув голову в сторону, и смотрела на пустырь, с которого прибывали уже обученные тахери. Вместо мягких тканей на дочери императора были доспехи, и руки ее лежали не на животе, а на мече. Подбитая алым золотая накидка спускалась до самой земли, и Абнеру показалось, что перед ним сидит сам дух войны – торжествующий, напоенный кровью и чужими страданиями.

Сейчас перед ним сидела уставшая женщина, но Абнер не сомневался: руки ее сильны, как и раньше, – и даже многочисленные роды не лишили мощи ее тела. Брунна была смела и тверда, и Абнер ей завидовал. Он понимал, что ему никогда не стать таким, как его жена, – в этом-то и проблема.

– Это был Сенна?

Абнер вздрогнул. Воспоминания поглотили его, и он покраснел под взглядом Брунны как мальчишка.

– Ты имеешь в виду, желал ли старый кусок дерьма моей смерти? Разумеется. – Абнер достал из кармана скомканный ус и засунул его в рот. Слюна тут же сделалась вязкой и горькой. Подождав пару секунд, он все же рискнул переместиться поближе к подолу жены и сел у ее ног.

Теперь Брунна смотрела на него сверху вниз, и неожиданно взгляд ее смягчился. Она даже подняла руку, словно хотела коснуться Абнера, но, помедлив, вернула ее на живот.

– Не притворяйся дураком. Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Кто организовал покушение? Уверена, ты докопался до правды.

Абнер пытался сдержаться, но не смог и расхохотался в голос.

– Это покушение на себя я организовал сам. Но другие, о которых тебе неизвестно, несомненно, дело его рук. Или рук других советников – Сенна обладал талантом устраивать всяческие заговоры. Я решил, что стаю волков нужно вырезать не по одному, а целиком – понимаешь?

Конечно, Брунна понимала, и все же поджала губы и промолчала, не высказав ни одобрения, ни осуждения. Абнер встал на колени и осторожно приложил ухо к ее животу. От королевы пахло потом, лавандой и розмарином, не кровью. И Абнер был этому рад.

– Трудное время ты выбрало для появления, дитя.

– Оно никогда не было легким, – возразила Брунна.

И ребенок, соглашаясь с ее словами, начал неистово толкаться в материнском чреве.

Глава 8

Сны старых богов

однимайся, скотина. Кому сказал!

Один из мужиков, которого звали Гориком, ткнул ее палкой между лопаток, будто Рунд не понимала слов. Препираться не имело смысла, разве что ей захотелось бы получить еще один удар. По голове или по ногам – как повезет. Два дня они шли через лес, и два дня Рунд получала тычки от каждого по очереди. Она выучила имена своих мучителей – Горик, Фед, Петра и Мушка. Нога, лишенная уса, вопила, Рунд хромала, чем раздражала крестьян. Бёву повезло больше – его избили прошлым вечером так, что идти сам он уже не мог. Тело друга связали и перебросили через круп лошади, как мешок. Иногда Бёв приходил в сознание, стонал и снова проваливался в полузабытье.

Милосерднее было его добить. Рунд так и сделала бы, если бы руки не стягивала веревка, а ножи не отобрали. Они перетрясли все вещи, с хмыканьем перебрали скудные деньги, порвали гербовую бумагу Абнера и сорвали с их шей сульды.

– Здесь не место Слепому богу, девка, – брызгая слюной, пояснил Петра. Тусклое солнце путалось в его рыжих волосах, и казалось, что голова северянина объята праведным огнем. Огромными ногами, обутыми в разношенные сапоги, Петра втоптал сульды в грязь.

Рунд, привязанная к луке, шла молча. Благословенные времена, когда она могла спорить и драться, давно прошли. Сейчас, бредя в сапогах с оторванными подметками, в штанах, пропахших мочой, и рубашке, кислой от пота, Рунд меньше всего напоминала себя прежнюю. Наставник Гатру, худой темнокожий старик, сказал бы, что это испытание верой: «Слепой бог страдал и призвал жить и страдать вместе с ним за правое дело». Но Рунд считала, что с нее хватило страданий – возможно, пришло время сдаться.