Анна Аксёнова – Красная рябина (страница 27)

— А Симка где? — послышалось у самого его уха.

Он не заметил, как к нему подошла уже старая женщина в чистом фартуке, чистом головном платке и с мешком на плечах.

— Там она, — кивнул Генка на ферму.

— А ну, подсоби.

Женщина передернула плечами.

Генка посмотрел на свои вымытые руки, поднялся и неловко взялся за мешок. Женщина села и стала разглядывать Генку.

— А ты что ж — племяш ее, Федора сын?

— Сын. А вы что, знали папу?

Женщина усмехнулась.

— Знавала. — Она посмотрела на его клетчатые гольфы, на то, как он тщательно платком вытирает после мешка руки… — Не похож ты на него.

Второй раз уже Генка слышит это. Но ведь не мог же он измениться за каких-нибудь два-три дня!

Спать легли на сеновале. Сима сдвинула в сторону почему-то не прибитые несколько досок на крыше, и стало так, словно спишь под открытым небом.

— Зачем ты это?

— Люблю на небо смотреть. Я в школе больше всего астрономию любила. Не то чтобы там формулы какие, цифры, а вот просто звезды: Вега, Ригель, Сириус. Красиво?

— Красиво. А что это значит — Сириус, вот, например?

— Не знаю. Имена такие. Почему людям не дают такие? Меня если бы Вегой звали, я бы…

— Что?

— Красивая, наверное, была бы.

— Серафима тоже красиво.

— Ну уж красиво, скажешь. В будущем у людей, наверное, будут только красивые имена: Аннтоооон, — сказала она.

— Чего?

— «Антон» тоже оставят. Послушай, как звучит. Как колокол: Аннтоооон.

— Ии-ваннн, — сказал Генка. — Чем хуже?

— Ничего, — неохотно согласилась Сима. — Только Антон лучше.

— А Серафима — хорошее имя, зря ты. Вега хуже, вроде собачьей клички.

— Ничего-то ты не понимаешь, — вздохнула Сима. — Давай спать лучше.

Генка лежал, смотрел на звезды и думал. Почему так непонятно назвали звезды? Назвали бы по-русски. Чем плохо «звезда Серафима»? Он обязательно бы так назвал.

Он уже стал засыпать, когда услышал шорох в том углу, где тихо до этого лежала Сима. Скоро шорох перешел в бормотанье. Генка приподнялся, напряженно прислушиваясь. Белела в темноте постель, и едва-едва слышные слова доносились до Генки. «Бредит, — понял Генка, — вот потеха».

— Уедет милый мой, — бормотала Сима, — далеко уедет… — и замолчала.

Генка ждал. И Сима опять забормотала:

— Уедет милый мой, уедет далеко он, а я останусь здесь…

Прошло еще немного времени, и Сима медленно, словно подбирая слова, запела:

Уедет милый мой, Уедет он далёко… А я останусь здесь… Останусь одинока.

Передышка — и опять:

Слезинки не пролью И ни за что на свете Ни слова не скажу: Не жаль меня — пусть едет. Цветов ему в дорогу В полях не соберу. Не жаль меня — пусть едет, Ни слова не скажу.

Сима пела. И то, как пела она, останавливаясь и часто спотыкаясь, делало эту невеселую песню особенно печальной.

Но если вдруг вернется, Я все ему прощу. Что не жалел — уехал, Ни слова не скажу.

«Сима», — хотел позвать Генка. Но голос его дрогнул, сорвался. А в Симином углу вдруг заплескался, забился торжествующий смех. «С ума, что ли, сошла? — испугался Генка. — То чуть не плакала, а то хохочет».

А Сима во весь голос и теперь уже весело запела ту же самую песню:

Уедет милый мой, Уедет он далёко…

Генка подполз к ней и увидел, что она лежит, высоко взбрыкивая ногами.

— Сим, ты что?

— Не спишь? — обрадовалась Сима. — А я песню сочинила. Вот послушай. Нравится?

Отчего-то Генке стало ужасно больно. Он разозлился на себя, на Симу:

— Орешь тут, спать не даешь. Я думал… Думаешь, не знаю, про кого поешь?

— Ну, про кого еще? — с угрозой спросила Сима.

— Про этого, лопоухого.

— Кто лопоухий?

— Сама знаешь. И врет он все.

— Что врет?

— Все врет.