Анна Акимова – Змеиная верность (страница 2)
Две сильные страсти – любовь к еде и ненависть к лишним килограммам – боролись в Людмиле Пчелкиной и не давали спокойно жить ни ей, ни Лизе.
После очередного Контрольного Завеса и следующей за ним истерики Людмила садилась на диету. Утром ограничивалась стаканом кофе без сахара, в обед, когда все сослуживцы разбегались по кафешкам и столовкам, оставалась на работе и угрюмо жевала капустный салат без хлеба и пила пустой чай. Лиза из солидарности оставалась тоже. Для нее, худенькой, брезгливой малоежки, еда не имела такого большого значения. Заморить червя, а больше и не нужно.
В эти «страдательно-голодательные» дни у Людмилы резко портился характер. Она становилась раздражительной и плаксивой, ей казалось, что ее никто не любит, не ценит, не понимает, что жизнь ее пуста, горька и бессмысленна. Раздражительность ее изливалась в первую очередь на Лизу, поэтому Лиза терпеть не могла Контрольные Завесы и мечтала выбросить Людмилины весы к чертовой бабушке. Останавливала ее только уверенность, что Людмила тут же купит новые, и это нанесет существенный урон их совместному бюджету.
Поголодав два-три дня, Людмила теряла в весе полкило. Обнаружив это, она расцветала, преисполнялась радужных надежд и, увы, спешила вознаградить себя за героизм кусочком вкусненького. К ней возвращалась ее обычная солнечная улыбка и веселое настроение, за первым кусочком вкусного следовал второй, третий, и все входило в привычную колею до следующего Контрольного Завеса.
Маниакальное стремление похудеть было вызвано одной-единственной причиной – с лишним весом Людмила связывала свои неудачи в личной жизни. У Людмилы была заветная мечта – завести, как она любила говорить, мужа, детей и персидского кота. Именно на этих трех китах собиралась она строить свое жизненное благополучие. Все остальное – работа, диссертации, научная карьера – было лишь привходящим и привносящим.
Влюбчива она была неимоверно. В университете, где они с Лизой учились на биофаке, Людмила была влюблена непрерывно. Практически во всех окружающих мужчин, попеременно и разом. Начиная с хроменького, очкастенького парнишки-препаратора с кафедры физиологии растений и заканчивая деканом факультета профессором Обуховичем, которому уже перевалило за шестьдесят.
Большинство мужчин так и оставалось в неведении о Людмилиных чувствах, а те, чьего внимания ей удавалось добиться, ограничивались двумя-тремя походами в кино-кафе и невинными поцелуями. Тем дело и кончалось. Людмила считала, это оттого, что она «жиросвин».
Между тем была она очень хорошенькой, налитой, как яблочко, с прекрасной нежной кожей, с большими, круглыми, зелеными глазами. Светло-русые волосы, подстриженные стильным ежиком, тоже имели чуть заметный зеленоватый, русалочий отлив.
Лиза считала, что Людмилина личная жизнь не клеится вовсе не из-за полноты. Просто Людмила была дитя дитем, слишком открытая, слишком непосредственная. Мужчины просто обходили «взрослыми» чувствами ее ребяческую влюбленность.
Но когда Людмила начала работать в Институте фармакологии, все ее детские любови кончились. Вместо них возникла и заполыхала ярким пламенем одна Большая Любовь, и предметом этой любви стал заведующий их лабораторией Павел Анатольевич Петраков.
Павлу Анатольевичу было сорок лет. Эту круглую дату лаборатория, без лишних суеверий, весело отпраздновала в начале декабря в ресторане «Тайга». Там Петраков был еще с женой Ольгой. Ольга от души веселилась и казалась очень влюбленной в мужа. Однако около месяца назад, где-то в конце апреля, Зоя Евгеньевна Болдина, старший научный сотрудник их лаборатории, правая рука Петракова и его негласный заместитель, рассказала по секрету, что Ольга сбежала от мужа. Воспользовалась тем, что Петраков улетел в командировку в Москву, собрала вещички и исчезла, не оставив адреса. В прощальной записке она объясняла, что ошиблась, любит другого и подает на развод.
Всех это очень удивило. Петраков нравился женщинам. Он был симпатичным мужчиной – высоким, подтянутым, спортивным. Еще он был воспитанным и всегда галантным с дамами. С научной карьерой тоже все было в порядке. Петраков заканчивал докторскую диссертацию, а после защиты его ждало место заместителя директора института по науке, на котором досиживал последние годы пожилой и очень болезненный профессор Лукин.
Все, кто наблюдал отношения Петракова с женой, были уверены, что Ольга души не чает в муже. Но, не прожив и года, она ушла. Вот уж верно, чужая душа – потемки…
Пока Павел Анатольевич был женат, Людмила любила его издали, безнадежно и тихо. Но стоило Ольге уйти, в ней вспыхнула надежда. Теперь она вставала и ложилась с мыслью о «Пашечке», на работе не спускала с него влюбленных зеленых глаз. Для того чтобы обратить на себя его внимание, пекла и таскала к лабораторным кофепитиям разные печенья и пирожки. И уж конечно, вчерашние горестные вопли о том, что никто не полюбит «жиросвина», были тоже из-за него.
Вчера Людмила, отрыдав, решила, что она займется утренним оздоровительным бегом. Встать на час раньше и пробежаться по свежему воздуху – что может быть лучше для здоровья и фигуры? И голодать не надо! Она заставила Лизу поклясться, что та будет бегать вместе с ней, любовно приготовила и выложила на видное место спортивные костюмы и кроссовки. Лиза наблюдала за этими приготовлениями скептически. Она-то знала: отказаться от целого часа утреннего сна для Людмилы так же мучительно, как и от лишнего кусочка вкусненького.
А теперь она дрыхнет вовсю, и попробуй поднять ее на подвиг. Безнадежно вздохнув, Лиза встала, накинула халат и, подойдя к Людмиле, потянула с нее одеяло.
– Люда, вставай! Побежали худеть! Люда, вставай! Люда! Людка!! Людмилища!!!
Минут десять Лиза трясла и расталкивала Людмилу, но, кроме невнятного бормотания и мычания, ничего не добилась. Бесполезно. Дура она, Лиза, что поддалась вчера на Людмилины причитания и согласилась на эту безумную фитнес-идею. Вздохнув, Лиза убрала в шкаф спортивные костюмы и кроссовки и пошла варить себе кофе.
Завернув за угол подвального коридора, Михалыч остановился как вкопанный. В тусклом подвальном свете было видно, что на полу перед террариумом что-то лежит. Что-то большое и непонятное. Дверь террариума была приоткрыта, и оттуда тянуло могильным холодом.
Эту дверь с кодовым замком имел право открывать только Бахрам Магомедов, который отвечал в институте за содержание змей. И кода никому знать не полагалось. Правда, у Михалыча в каморке лежала бумажка с заветными цифрами, на всякий пожарный случай, но и об этом никому знать не полагалось. Что же это такое? Кто открыл змеюшник? И что это за странная штука на полу?
Михалычу было плохо видно, что лежит перед террариумом, но подойти поближе он боялся. Все-таки, вспомнив свой вахтерский долг, он заставил себя сделать несколько тяжелых шагов и, наконец, разглядел странный предмет на полу.
– Господи-Сусе-Христе!.. Царица небесная! – захрипел Михалыч, в ужасе взмахнул руками и выронил палку, которая с грохотом заскакала по бетонному полу.
И, словно разбуженная этим грохотом, со страшного предмета на полу поднялась и застыла, трепеща раздвоенным язычком, жуткая змеиная головка.
– Петр Лексеич! Савушкин ето, вахтер! – Голос Михалыча в трубке хрипел и прерывался. – Чего звоню-то… ето… Не знаю, как и сказать… Мертвяк у нас в подвале! Девка ета, Ленка. Курчавая, с третьего етажа. Лаборантша. Да тверезый я, Петр Лексеич, Христом-Богом клянусь, тверезый! Не ругайся, Петр Лексеич, в своем я уме. Правду говорю. Чего еще-то… А, змеюка на ей! Петр Лексеич, видать, она ее, Ленку-то… Я от ей еле убег. Не. Не, не зеленая, серая какая-то, черт ее там углядит! Петр Лексеич, мне милицию-то звать али как? Ага, ага, добро… Дождусь…
Михалыч положил телефонную трубку и, обхватив руками гудящую голову, горестно замычал. Кучерявенькую Ленку с третьего этажа было жалко, но еще жальче было себя. Теперь все. Прощай, непыльная работа в тихом месте, с Сашкиным спиртяшкой, с Веркиным вареньицем… Теперь затаскают по следствиям, уволят. Упаси Бог, еще и на него все свалят. Вот влип так влип.
В горле пересохло. Михалыч бросил тоскливый взгляд на тумбочку, но открыть не посмел. Нельзя. Сейчас начальство прибудет, начнется разбираловка. Не дай бог, кто унюхает свежак – греха не оберешься!
Он вспомнил про чай. Чай уже остыл, был едва теплый, а Михалыч любил горячий. Но выбирать теперь не приходилось. Михалыч снял блюдечко с кружки и жадно, в несколько глотков, опрокинул в себя густо-коричневую сладкую жидкость.
Внезапная мысль заставила Михалыча подскочить на табуретке. Что же это он забыл! Она, Ленка-то эта, не одна ведь оставалась! С начальством, а коли с начальством, то с него, с Михалыча, и спросу нет. Начальство за все в ответе!.. А он-то забыл с пьяных глаз, дурак старый, переполохался зазря. И бумага, бумага-то ведь выправлена по всем правилам, за всеми подписями. Сейчас он ее найдет, чтоб наготове была!
Он вскочил и со всей возможной скоростью поковылял к столу. Вдруг сердце подпрыгнуло в груди и остановилось. В глазах стало темно, в голове загудело, его потянуло куда-то вверх, вверх, а потом вниз, в темную вращающуюся воронку.