Не припомню: у нас, в Европе ли
я видал в музеях не раз,
как художники пишут копии,
на великое щуря глаз.
Оттого ль, что душой невеселы,
оттого ль, что тянет к рублю?..
Ну а может, это — профессия?...
Копиистов я не люблю.
Жить готов, только горе мыкая,
самой худшею из судеб, —
не могу размножать великое,
превращать его в ширпотреб.
* * *
Ты говоришь: «Живу одним лишь днем,
его конечной радостью и болью,
его игрой в любовь, а не любовью,
его летучей вспышкой — не огнем.
Нет близких душ, и нет любимых книг,
нет для меня понятья «обещанье»,
не трогают ни встречи, ни прощанья,
поскольку время — вымысел, есть миг!..»
Ты говоришь: «Ну вот и всё... Исход...»
И не решить мне: это — откровенья
или попытки самосохраненья?..
Сейчас тебе садиться в самолет...
* * *
Знаете, как похоронен Шоу?
Знайте: ушел — и могилы нет.
Где-то за вишнями сада большого —
словно шалаш — его кабинет.
Знойны в июньском цветенье травы,
пчелы качаются на цветах...
Это и память его и слава —
здесь, на поляне, развеян прах.
Мудро завещано поколеньям:
пусть, позабыв о могильной мгле,
люди приходят на поклоненье —
как бы к нему —
к весенней земле.
Ленинградские поэты С. Погореловский, В. Азаров, М. Комиссарова в гостях у народной сказительницы Татьяны Алексеевны Перттунен.
Вс. Рождественский и Б. Окуджава, 1965 г.
П. Кобзаревский, Л. Хаустов, М. Дудин. Пушкинские горы. 6 июня 1949 г.
ТАТЬЯНА ГНЕДИЧ
* * *
Спокойно греется в сиянье синевы
Усталый эмигрант, вернувшийся смиренно, —
Всю жизнь, всю злую жизнь, томясь бездельем плена,
Мечтал он умереть на берегу Невы.
Покорный и седой, с плешивой головы
Он плавно шляпу снял и смотрит вдохновенно,
Как блещет высоко, беспечно и надменно
Адмиралтейский шпиль над чащею листвы.
Но вспоминает он о днях Сопротивленья,
Когда и он познал крылатое горенье,
Когда эсэсовца в слепом ночном бою
Почувствовал и он своим врагом заклятым,
И гордо про медаль французскую свою
Рассказывает он веселым октябрятам.
ИГОРЬ МИХАЙЛОВ
РАЗГОВОР С НЕВОЙ
Стоял —
вспоминаю.
Был этот блеск.
И это
тогда 
