Свет ложится на плечи, на темя...
Чуть заметно, как шерсти моток,
убывает вечернее время.
А в потемках, за звездным окном,
это время совсем не такое —
бьется гром в океане земном,
гулкий город не знает покоя.
В каждом жесте тебя узнаю.
Ты надолго опять замолкаешь —
то ли вяжешь ты повесть свою,
то ли узел в судьбе распускаешь...
Тишиной наполняется дом.
Подвигается ровно работа.
Есть в неспешном вязанье твоем
что-то верное, мирное что-то...
Замедляется времени ход,
и легко, и спокойно нам вместе —
верно, так замирает на месте
на больших скоростях самолет...
* * *
Вхожу в разъятый мир Антониони.
Экран глубок. Холодный, ясный свет.
И человек, один, как на ладони,
и четок в небе шпиля силуэт...
Все крупно и замедленно. И камень
как будто дышит. Живы фонари.
Деревья
обгоревшими руками
испуганно касаются зари.
Едва-едва намечены сюжеты,
а вещи
связи судорожно рвут —
от мира отсеченные предметы
какой-то жизнью внутренней живут...
Так чуток ветер. Так река влюбленно
целует берег. Так гремит прибой...
А люди, как деревья
отчужденно,
задумались над собственной судьбой.
КУРОСАВА. «КРАСНАЯ БОРОДА»
Работает Добрая Сила,
творит, засучив рукава.
Косило ее и гасило —
но Добрая Сила жива!
Она еще добрая —
сила,
бесстрашна еще и пряма...
К ней мир прижимается сиро
и медленно сходит с ума.
В больнице,
средь горя и крови,
она, эта сила, жива —
крутые, суровые брови
не скрыли ее существа.
Она возникает, как вызов,
бессонным упорством полна.
Еще никаких компромиссов
по-детски не знает она.
Еще не блуждает в потемках
и гневно встречает врагов.
Еще не дробится в потомках,
себя не пускает с торгов...
Все болью и мраком одето —
но нету опущенных рук,
и редкие лучики света 
