Анна Агатова – Позволь чуду случиться (страница 8)
Ведь я не на Земле…
Глава 5
— Идёшь со мной, — Пенгуэн бросил мне под ноги хозяйственную корзину, брезгливо дёрнул носом и отвернулся.
Руки были мокрые — я мыла посуду — словить не смогла. Да и не получилось бы. Даже если бы коротышка бросил не под ноги, а в руки. Просто я очень удивилась. Даже рот приоткрыла. Что?! Идти с ним на рынок?
— А… — выдавила, позабыв все слова. — Гилерм?..
Я беспомощно махнула мокрой рукой в сторону тёмной подсобки, туда, где скрывался выход в лавку. Пенгуэн повернулся ко мне, глянул так, что даже уши дёрнулись. У меня дёрнулись, между прочим.
— Можно. И Ленарди, и Гилерм. Бери, — процедил он, едва шевеля губами, и кивнул на корзину, из которой выглядывала пара корзинок поменьше и мешок для хлеба, — и идём.
На пальцах его сверкнули маленькие молнии. Не знаю, каково это — получить магическим разрядом, но пробовать не хотелось. Я захлопнула рот, вытерла руки и только сглотнула нервно.
Идём? Да он издевается?
Хорошо, благодетели не против. Хотя это и странно, но… как я пойду?
Оглядела себя — неновая, не самая чистая одежда. Хоть и перешитая по фигуре, но явно с чужого плеча. Причём видно же, что с мужского! А женщины тут ходят только в платьях, в длинных юбках — я иногда выглядывала из-за косяка подсобки в торговый зал, да и окна лавки позволяли тайком наблюдать местные моды.
А с другой стороны…
— Ну ладно, — я подобрала корзинки и зашла к себе в каморку.
От волнения дрожали руки, пока я надевала самодельную юбку, сшитую из нескольких пар старых Жажиных штанов. Мне их презентовали, подозреваю, на тряпки, но я распорядилась по-своему. Новых вещей мне купить было негде и не за что, а ходить в джинсах я боялась — жалко было сносить да и кричали они, просто вопили о моём неместном происхождении.
Да и Жажа на них как-то странно реагировал — норовил ущипнуть за филей, лыбился сально и подмигивал. От этого в воздухе витал невнятный, едва уловимый душок зоофилии, а это точно не моё. Ну вот совсем.
Поэтому новая коллекция прет-а-порте «Вторая жизнь старых вещей» от широко известного в узких кругах кутюрье Зои Коваль, то есть меня, позволяла одеться вполне сносно. Ну, по крайней мере, я на это наделась.
Опять сглотнула комок волнения, перекрывший горло. Что там, за калиткой, на улице, которую я толком и не видела? Какие там люди?
И опять в голове зароились мысли о внезапной смене курса. Всё же странно это.
И то, что Гилерм и Ленарди не против, странно, и то, что ни с того, ни с сего нужно идти за продуктами с Пенгуэном.
Если вспомнить, как мы удирали с места приземления, а потом рассказы Гилерма об опасности высовывания носа из дома, его запрет выходить на кухню, когда приходят гости-приятели…
Вообще-то, я с радостью этим запретом пользовалась. Приятели бывали редко, но заседали всегда на проходной кухне и допоздна. Разговаривали, ругались, смеялись, спорили. Подозреваю, что и что-то пили покрепче травяных отваров.
А стена, которая отделал меня от них вроде и была добротной, деревянной, но звуки пропускала так, словно была из бумаги. И я мучилась из-за этого шума, лежала без сна, прислушиваясь к беседам, но выйти к толпе орущих мужиков не могла, ибо «Цайя! Нет!» и строгий взгляд из-под кустистых бровей. Да и самой не сильно хотелось.
Да даже перекинуться парой слов с Айлой Гилерм мне не разрешал! Едва только слышал её голос во дворике, прибегал и пыхтя затаскивал меня в дом.
Айла — наша любопытная соседка. Я прозвала её тётка-разведка: она, казалось, жила под живой изгородью, отделявшей наш двор от её. Потому что стоило мне выйти из дома вылить воду или банально к будке, которая тут звалась туалетом, как соседка уже громко и радостно здоровалась, пытаясь проникнуть любопытным взглядом сквозь густую зелень изгороди.
А теперь? Теперь вдруг все предосторожности побоку, «бери и идём»? Тоже мне, кэш-энд-кэри.
Ну а с другой стороны…
Не век же мне сидеть в этом доме, верно? И если есть такая возможность присмотреться повнимательней к тому, что есть за этими стенами, то почему не воспользоваться случаем?
Я подхватила корзинку и, решительно выдохнув, вышла на заднее крыльцо.
Ну что сказать о прогулке? Говорить было нечего. Потому что хотелось орать. До опадающих зелёных листьев, до осыпающейся побелки, до выбитых криком стёкол.
Но я шла следом за малышом Пенгуэном, молчала и прятала взгляд.
Самое первое, что выбило из меня дух — город полностью был не таким, как я его помнила. Абсолютно. Я помнила грязь, мусорные кучи, вонь и облупленные стены. А теперь всё виделось совершенно иначе.
Лавка дядюшки Гилерма, как оказалось, располагалась в небольшом проулке, в двух шагах от центральной улицы, и довольно близко к рынку. Первая неожиданность.
Хотя тут удивляться нечему, всё логично — лавки и должны располагаться в таких вот проходных и бойких местах. А что я не поняла этого раньше, так потому что не думала. Надобности не было.
И когда мы вышли из нашей улочки, так дома в два-три этажа сразу выстроились по обе стороны ровными рядами, вполне приличные и красивые, со свежей цветной побелкой, аккуратными ставнями и дверьми. Да и сама улица оказалась просторной, с дощатым тротуаром и широкой проезжей частью, вымощенной камнем. При этом довольно оживлённой: пешеходов было немало, и неспешно катившиеся экипажи, запряжённые лошадьми, частенько проезжали.
А вот мусорных куч да и мусора вообще не наблюдалось. Зато было много зелени — в кадках на тротуаре вдоль стен, в горшках и ящиках под окнами, да и в самих окнах. А ещё всё это великолепие местами цвело!
Мне стало горько и обидно — такую красоту от меня скрывали!
Но потом я заметила, что взгляды горожан, споткнувшись о меня, уходили в сторону. А у некоторых, в основном тех, кто катился по брусчатке в транспортных средствах, влекомых лошадьми, и вовсе меня не замечали.
И вот тогда я поняла, что моя самодельная юбка в пол, которой я гордилась у себя в каморке, сейчас, при дневном свете и на виду у других, выглядит жалко. Блуза могла порадовать только тем, что частично была не видна из-под подобия жилета, какие тут заменяли женщинам жакет или лёгкую куртку. Косынка, под которой я хотела спрятать крашеные волосы, казалось, напекла мне голову своей убогостью.
И не то, чтобы все абсолютно горожане выглядели верхом элегантности, но такой, как я, замарашки, здесь больше не было.
Настолько униженной и раздавленной я давно себя не чувствовала. А потому спотыкалась следом за низкой мужской фигуркой, стараясь не смотреть по сторонам.
Хорошо, что страдать долго у меня не получилось — до рынка дошли быстро. Быстро, но неприятно. И я сейчас не о собственном ощущении себя жалкой и никчёмной.
Дополнительных неприятных минут добавил мой спутник. Вернее, предводитель, если судить по тому, что шёл он не оглядываясь, довольно быстро и сильно впереди. Я, как ни бежала, догнать и поравняться с ним не могла несмотря на то, что ноги у меня были куда как длиннее.
На них путался неудачный мой шедевр из Жажиных штанов — юбка, к тому же мешала большая корзина. А Пенгуэн, будто специально, то и дело переходил на другую сторону улицы, чтобы поздороваться то с одним, то с другим знакомым.
А с ним не поздоровалась разве что собака, положившая морду на лапы у самого последнего перед рыночной площадью дома. Да и то просто не смогла в силу своей собачьей природы раскланяться, хлопнуть по плечу, ударить кулаком в кулак, заорать приветствия или бранные слова с самым счастливым видом от встречи с малышом, как делали это его приятели. Зато хвостом повиляла вполне-таки по-свойски. Поздоровалась всё же.
И от человеческой половины знакомых количество оценивающих взглядов, нездорового внимания, какого-то болезненного любопытства и вопросов типа «а кто это?» процентов на триста превосходило норму. Если такая вообще существовала.
И ладно бы только эти вопросы и внимание. Ответы Пенгуэна и реакция на них любопытных — вот что меня размазывало по пыльной дороге куда сильнее собственного ощущения неполноценности.
— Это цайя, — говорил Пенгуэн и презрительно сплёвывал или надменно кривился, едва произносил моё исковерканное имя, да так, будто это и не имя вовсе. Кличка? Прозвище? Или вообще предмет.
Первый раз я просто пропустила мимо ушей. Не то на уме было. Я слишком спешила за Пенгуэном, и, едва догнав, пыталась отдышаться. Да и мало ли что мне могло показаться в малознакомом языке. Но когда эта сцена повторилась несколько раз по пути к рынку, а потом ещё — в ответ на вопросы наиболее любопытных торговцев, у меня внутри всё сжалось. А ещё почему-то на глаза навернулись слёзы.
И я снова смотрела в землю. Чтобы не было заметно мокрого блеска глаз.
— Цайя Ленарди, — каждый раз пояснял Пенгуэн свой первый тезис с тем же выражением брезгливости и недовольства.
И лица вопрошавших становились ещё более удивлёнными, а взгляды ещё более оценивающими и даже как будто материальными — я прямо чувствовала, как они по мне ползали, липли и с отчётливым, хоть и беззвучным ощущением чавка, отлипали. Бррр.
Это был второй момент, выбивший из меня дыхание. Я онемела от неожиданности, и в эти мгновенья на меня навалились тревога и непонимание. Мысли разбежались, всё никак не получалось сообразить, что же это всё значит. Судорожно рылась в своём словарном запасе, пытаясь понять, правильно ли перевела услышанное, не перепутала ли чего?